Книга Горькая рябина, страница 158 – Василий Оглоблин

Длительное ожидание смертной казни, пожалуй, самое ужасное наказание, какое мог придумать человек для другого человека. Человеческий мозг перестает мыслить. Смертник превращается в один сплошной нерв: он ежеминутно, ежесекундно вслушивается в пустоту, он весь в ожидании роковых мгновений. Вот послышались шаги за дверью, они приближаются, он весь напрягся, весь онемел, только слышно, как гулко стучится в грудную клетку сердце.

"За мной".

Дыхание его прерывается. Но шаги простучали мимо. Шаги удалились.

"Нет, за кем-то другим".

Облегченный вздох. И опять весь слух, весь ожидание. Особенно тревожно колотится и обмирает сердце, муравеет все тело в предрассветный час. На расстрел обычно уводят на рассвете.

Когда-то, где-то Николай вычитал, что в средневековье, кажется в Китае была придумана очень мучительная мертная казнь: приговоренного к смерти приводили в неподвижное состояние и с потолка на его череп каждую секунду капала крупная капля воды. Через длительное время она проламывала череп и убивала, долгое ожидание казни можно сравнить только с этим долгим и мучительным умиранием.

Иногда перед взором Николая то ли в обморочном сне, то ли наяву проплывал туманный расплывчатый образ Марины. Сердце его обмирало. Он проклинал себя за то, что погубил ее. Конечно, ее все равно бы взяли, шила в мешке не утаишь. Но пусть бы предал ее кто-то другой, а не он. Каким он был подлецом. И если бы сейчас каким-то чудом он оказался на воле – он начал бы жить по-иному. Он стал бы человеком. Но чудес не бывает.

Чаще и ярче возникал перед его взором образ веселой и привлекательной Лизы. И эту он, по-видимому погубил, отправив одну к матери с награбленным богатством, с этими проклятыми четырьмя чемоданами. Убили где-нибудь по дороге. Время было тревожное, повсюду орудовали банды, грабежи и убийства были повседневным явлением.

Через шесть месяцев ежеминутного ожидания смерти, когда Радченко стал седым как восьмидесятилетний старик, ему объявили, что он помилован, расстрел ему заменили двадцать пятью годами заключения с отбытием срока в лагерях строгого режима и приказали готовиться к этапу.

Радченко, дико обрадовавшись, что это еще не смерть, засмеялся.

— Голому собраться – только подпоясаться.

И впервые за шесть месяцев ожидания расстрела уснул крепким сном и проспал почти сутки.

И действительно, Радченко был голым. Пойдя по фальшивой жизненной дороге, он ободрал сам себя как липку. И не было на земле человека, который вспомнил бы его добрым словом. Только одна мать Ганна, вторично потеряв любимого сыночка, будет метаться на печи бессонными ночами, лить горючие слезы, будет часто выходить за калитку и смотреть слепнущими очами на дорогу, по которой сын ушел в последний раз в счастливый новогодний праздник и холодный ливень смыл его следы.

VIII

Рано отцвели в Бересклетовке в том году сады. И завязалась на плодовых деревьях завязь. И пошли в рост плоды, щедро обласканные солнечным светом и теплом. Рос и плод доброго дерева Кастусь Калиновский. Рос как молодой дубок на взлобочке у полевой стежки в широком поле, окруженный в летнюю пору зреющими хлебами, золотой стерней по осени и пушистыми белыми снегами в пору зимнюю. Открытый всем ветрам, полуденному зною, ливням и грозам, он жадно тянулся ввысь, к солнцу, пуская все глубже и глубже в землю разветвленные корни. Рос напористо и целеустремленно, все сильнее и сильнее пробуждалась в его детской душе жажда жизни, он и сам не заметил, когда и как перешел от влюбленного созерцания красоты окружающего его мира к трудовому участию в жизни и узнал вкус трудового пота. Пока Катерина долгий летний день гнула спину в поле, он еще совсем маленьким и травы козе и кроликам нажнет серпом на зеленой лужайке и грядку на огороде прополет, и воды наносит из криницы полную кадку, и у кроликов почистит, и прожорливых тутовых шелкопрядов насытит, принеся чуть свет из питомника полный лантух зеленых сочных листьев тутового дерева.