Книга Деревенская знахарка. Второй шанс Анны, страница 16 – Мария Лунёва

Она брезгливо оттолкнула его и указала на воду.

Мальчик заспешил, путаясь в ногах. Его лицо побелело от страха. Челюсть заметно тряслась, и, думается мне, дело было не в холоде. А в том, что он услышал от родной матери.

Ведро билось о ступени.

Он поднялся на крыльцо, но в последний момент поскользнулся. Свою ношу удержал, но сам упал на колени. Вскрикнул и заплакал.

Тихо так, скупо, утыкаясь лицом в рукав, чтобы не было слышно.

— Не смей реветь! — заорала женщина. — Вставай и заноси в дом! Быстро!

— Я ему помогу, так лучше будет, — Милана заспешила к брату.

Женщина обернулась к ней и грубо схватила за плечо. Сжала тонкими пальцами.

— Нет! Он справится сам. А ты, Милана, сани в сарай закати. После уберешь все, что я на столе оставила. Дальше спать. И чтобы я вас не видела и не слышала.

Эта гадюка подколодная обернулась и, дождавшись, когда Ярик поднимется на ноги и возьмет ведро двумя руками, снова грубо толкнула его в спину.

Специально. От такой подлости у меня морозец по спине пробежался. Ну тварь же!

Подлая мерзавка!

Ярик не устоял. Снова упал на коленочки, хватаясь за свою бесценную ношу.

И в этот момент что-то оборвалось в груди. Так обидно за него стало. И за него, и за сестру его, которая ничего не могла поделать, чтобы помочь.

— Не смей! — заорала дурниной. — Не трогай детей!

Я бросилась к женщине, замахнулась, чтобы ударить, но мои руки прошли сквозь нее. Я споткнулась, упала и даже не почувствовала боли.

Это придало злости.

— Мама, не трогай его, — обернувшись, я поняла, что Милана забирается на ступени.

— Ты что мне дерзишь! — эта тварь одернула ее. — Мне! Твоей матери! Да как ты смеешь!

Она и вовсе столкнула ее в сугроб.

— Мама! Пусть он уберет сани, а я занесу ведро! — Милана не сдавалась.

Я видела, как она дрожит от страха. Как тихо плачет маленький мальчик, которого по-хорошему покормить и ладони ему чем-нибудь смазать.

А после этого уложить обоих под теплое одеяло. И на сон поцеловать.

Не выдержав, я зажмурилась. По щекам покатились слезы.

Не могла я смотреть на все это спокойно. Не могла. Потому что у этой змеи мое лицо. Я невольно себя в ней видела.

И это было ужасно. Невыносимо просто.

Не была я такой никогда. Нет! Не я это. Не я!

— Ладно, — эта тварь сказала это таким тоном, словно сделала им великое одолжение, — ведро отнесешь ты. А Ярик... Сани уберет в сарай. А после... Натопит снега, — уголки ее губ презрительно скривились. — Завтра кто-то должен постирать простыни за его отцом. Не мне же это делать, правда?

Я сглотнула вязкий ком в горле.

Ярик молча встал на ноги и, развернувшись, спустился с крыльца. Помог сестренке подняться из сугроба и отряхнул с ее тулупа снег. При этом он продолжал тихо плакать.

Такой маленький, но стойкий. Несгибаемый.

— Мерзавка, — выдохнула. — Тварь. Почему? Почему так? — Я обернулась к наблюдающему за всем этим коту. — Почему у такой, как она, есть все, а у меня ничего? Почему детей дали ей, а не мне? Ответь! Это ведь несправедливо! Она их не заслужила. Она не мать... Она гадюка, которую сапогом давить нужно!

Но ответа не было. Фалли смотрел на меня не мигая.

А у меня сердце кровоточило. Душа рвалась просто от такой несправедливости. От обиды. Злости.

Ну почему так! Нечестно!

Совершенно нечестно!