Книга Пламенный ягненок, страница 49 – Елизавета Мальчикова

— Кто он? — осторожно спросил отец, кивнув в сторону печи.

— Человек, которого я люблю, — спокойно ответила я, чувствуя, как тепло от слов разливается в груди.

Отец нахмурился лишь на мгновение. — Но не супруг?

Я отрицательно покачала головой. — Всё сложно.

Я осторожно отхлебнула горячий отвар. Обжигающее тепло скользнуло по горлу, прогоняя остатки холода и боли. — Мы здесь долго не задержимся.

Отец молча кивнул, принимая мой ответ без лишних расспросов. Я накрыла его большую, мозолистую руку своей ладонью. — Я очень рада, что увидела тебя.

— И я, дочь. И я… — его голос дрогнул.

Отец перевёл взгляд на Вадима. Тот мерно спал на печи, лишь изредка высвобождая руки из-под тяжёлого покрывала и тут же бессильно роняя их обратно. Мы так и просидели в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи и тихими глотками отвара. Слова были излишни. В его глазах я видела понимание: он догадался, кто я теперь и почему бегу. А я окончательно поняла, почему он сбежал тогда, и почему мать так злилась на весь мир.

Когда отвар в третьей кружке остыл, я подошла к Вадиму. Осторожно приподняв его голову, я дала ему сделать несколько глотков. Он пробормотал что-то невнятное и снова погрузился в глубокий, исцеляющий сон.

— Сон — лучшее лекарство, — тихо сказал отец за моей спиной.

Я оглянулась через плечо и тепло улыбнулась ему в ответ. Давно мне не было так спокойно и тепло на душе.

Глубокой ночью я проснулась от шороха покрывал, и увидела, как Вадим пытается выбраться с печи. Я быстро подошла к нему и попыталась положить его обратно, но вдруг его тело начинает бить мелкая, противная дрожь. Он натянул покрывало до самого подбородка, но кажется, теплее ему не становилось. Холод, будто шёл изнутри, сковывая кости и заставляя зубы выбивать дробь. Я положила руку ему на грудь, пытаясь успокоить.

— Вадим, ты слышишь меня?

— Я должен, я должен… — В бреду повторял он.

Надавив на его грудь посильнее, я заставила его лечь. Он ещё долго бормотал что-то не связное, а его тело колотило в агонии. Я смочила первую попавшуюся тряпку и накрыв его лоб, стояла рядом и поглаживала его по голове.

Спала я не долго, и проснулась задолго до первых петухов, оттого что холод начал кусать пятки. Я заснула прямо на полу, облокотившись на печь. Первым делом нужно было растопить её заново. Отца в избе уже не было, поэтому я тихо, стараясь не разбудить Вадима, нашарила в корзине у двери бересту. Тонкая, сухая кора вспыхнула мгновенно, стоило поднести к ней уголёк. По стенам заплясали первые робкие тени. На бересту я уложила щепу, а уже поверх неё — сухие поленья, заготовленные отцом ещё, скорее всего, по осени.

Пока огонь жадно лизал дерево, наполняя горницу треском и запахом смолы, я огляделась и увидела под самым потолком, где воздух очень сухой, протянутую верёвку, где висели скрутки. Протянув руки, я аккуратно сняла сушёный пучок душицы, зверобоя, ромашки. По избе поплыл густой, пряный аромат лета. Рядом, в плетёном туеске, ждал своей очереди мёд в сотах — густое золото, дар лесных пчёл.

Огонь разгорелся, гудя в дымоходе. Теперь главное — не спешить. Я взяла большой глиняный горшок, вымытый с вечера, сполоснула его ключевой водой из ведра и наполнила до краёв. Вода казалась чёрной в полумраке. Горшок отправился в самое пекло, вглубь печи, подальше от открытого огня. Печь загудела, принимая свою ношу.