Книга Любовь и ненависть в Ровердорме, страница 75 – Оксана Гринберга

Его кожа успела обрюзгнуть, на щеках появились темно-бордовые прожилки, глаза выглядели заплывшими, нос посизел, и я растерянно подумала: и как мне раньше не приходило в голову, что дядя – запойный алкоголик?

Судя по всему, это давно вошло у него в привычку, и сейчас, прибыв в «Поющую Иву», он сорвался в очередной раз.

Так что говорить с ним наедине, показывать банковские документы, пытаясь достучаться до затуманенного алкоголем разума, не было никакого резона. В семье Уилсонов дядя ничего не решал, и сейчас я получила очередное этому подтверждение.

Но продолжала его рассматривать, размышляя о том, что именно Персивать Уилсон мог так старательно заглушать алкоголем. Возможно, это был голос совести, грызущий его изнутри, который твердил дяде, что тот поступил отвратительно, отняв у сирот дом и средства к существованию?

Либо его могла терзать горечь постылого брака? Я не заметила ни единого проявления любви или же добрых чувств между супругами. Вместо этого они лишь пытались сохранить на людях лицо.

Или же это было что-то другое? Либо все вместе?

Продолжая разглядывать дядю, я думала о том, что зря корила его последние пять лет, обвиняя во всех наших бедах. Инициатором того богомерзкого поступка была тетя Азалия – именно она отняла «Поющую Иву» и лишила нас с Лиззи денег.

Значит, с ней мне и следовало найти общий язык. Потребовать… Вернее, попросить у нее вернуть нам хотя бы часть содержания, потому что дом и земли тетя никогда не отдаст.

Но при мысли об Азалии Уилсон меня охватывал гнев вкупе с брезгливостью, и я не понимала, как с ней говорить и уж тем более о чем-то у нее просить.

…Они вернулись из «Кипариса» через полтора часа после приезда дяди, когда я размышляла над тем, что надеть сестре на завтрашний день рождения Нэнси. Парадное платье, которое Лиззи носила в последний день учебы в этом году, уже тогда показалось мне довольно коротким и узким.

Нужно было отпустить подол и ослабить швы в талии – пусть Лиззи мало ела, но продолжала уверенно вытягиваться вверх. Правда, мне еще предстояло проявить максимум красноречия и убедить сестру в том, что она – настоящая леди, поэтому не стоит идти в гости, где будет много столичных лордов и леди, в коротком платье, едва прикрывавшем колени.

То самое, которое она постоянно таскает – удобное, домашнее, – тоже не подходит для приема в доме лорда Тейтера и пикника в его саду.

К удивлению, Лиззи со мной согласилась. Покивала, после чего покорно натянула выходное платье, позволив мне определить длину, на которую следовало отпустить подол.

На это я открыла рот, собираясь расспросить о подобных переменах в ее настроении, но потом передумала. Решила, что тут либо пришло время и Лиззи наконец-таки заинтересовалась собственным внешним видом… Или же тот час, который она провела с Кейт Истром, пошел ей на пользу, потому что, закончив с примеркой, сестра достала с полки шкатулку с мамиными украшениями и принялась их перебирать.

Признаться, все, что было в ней более-менее ценного, я давно уже продала. Оставались лишь простенькие побрякушки, за которые в ломбардной лавке нам не дали бы и ломаного гроша. И еще там были вещи, которые имели ценность только для Миры и Лиззи Уилсон.

Например, запечатанные магией и собранные на нитку сережки местной ивы – старого дерева, росшего на заднем дворе. Из них артефактор в Ольсене сделал бусы удивительной красоты.