Книга Баба Нюра против каменного века, страница 9 – Женечка Тимошкина

А ночь меж тем наваливалась, вторая наша ночь, и опять без тепла. Но теперь у нас были стены. Я заложила вход натасканным лапником и сушняком, оставив щель, нагребла в углу новое гнездо из листвы, и мы с Ванькой зарылись в него, как два сурка. В каменном мешке, без огня, наполовину голодные, но укрытые, живые и вместе.

А где-то снаружи, в темноте, хрустнула ветка. Потом ещё. Кто-то ходил подле нашей пещеры, мягко, неспешно, принюхиваясь. Я нашарила в темноте свой сук, перехватила покрепче и положила ладонь на спящего Ваньку. Глаза мои быстро привыкали к темноте. Сна в них не было ни в одном.

От автора. Если читается легко и тепло, буду рада вашей звёздочке. А комментарии я читаю все до одного, они мне как та самая полынь с клубникой. Женечка.

Гость наш не ушёл до рассвета. Я лежала в темноте, обняв Ваньку, держа наготове сук, и слушала, как кто-то ходит вокруг, шуршит, обнюхивает заложенный лапником вход, скребёт когтем. И не один. Их было несколько, мелких, вёртких, я различала их по шагам. Спасибо, лаз был узок, а вход завален. Дважды кто-то совался в щель, и дважды я с рыком, не хуже звериного, тыкала туда палкой, и тварь отскакивала. Вот когда я особенно пожалела, что нет огня. Огня зверь боится пуще палки, огонь держит ночь на расстоянии. Без огня мы были просто тёплое мясо в каменном мешке, и это мясо всю ночь стерегло само себя.

Под утро они отстали. Когда серый свет процедился в щель, я осторожно разобрала завал и выбралась наружу, разминая кости, с палкой в руке. И почти сразу, чуть ниже по склону, у вывороченных корней старой ели, услыхала возню, злобное тявканье и тонкий, отчаянный писк.

Их было трое. Поджарые, серые, не то одичавшие собаки, не то здешние их сородичи, с впалыми после зимы боками. Они обступили выворотень и совались мордами под корни, рыча и щёлкая зубами, а оттуда, из тёмной щели, неслись писк и шипенье, такие слабые, что и не подумаешь, будто там ещё кто живой держится.

Кто-то маленький отбивался там до последнего.

Не знаю, что на меня нашло. Голова сказала: дура, безоружная баба, трое зверей, не лезь. А ноги уже несли. Я и всю жизнь не умела пройти мимо того, кого травят. Заорала во всю молодую глотку, страшно, в голос, как орала когда-то на шпану, что обижала моих детдомовских, и кинулась на стаю, махая палкой. Зверь не ждёт от добычи, чтоб она сама на него перла. Они шарахнулись. Я огрела одного по хребтине, он взвизгнул, и вся троица, поджав хвосты, порскнула в кусты. Огрызаясь, оглядываясь, но прочь.

Я отдышалась, сердце колотилось как бешеное, и полезла под корни смотреть, кого отбивала.

Там, в земляной норе, забившись в самый дальний угол, сидел котёнок. Крохотный, в две мои ладони, чёрный, как уголь, мокрый, перепачканный, тощий до того, что каждое ребрышко торчало. Один глаз заплыл, на боку запеклась кровь. Он шипел на меня, разевая розовую пасть с молочными иголками зубов, и трясся всем своим жалким тельцем, и всё равно шипел, готовый драться до конца с тем, кто во сто крат больше. Последний из выводка, должно быть. Матери и след простыл, братьев-сестёр звери, видать, уже прибрали, а этот вот, чёрный заморыш, отбивался и не сдавался.

— Ах ты ж, горе луковое, — сказала я ему тихо. — Весь в меня. Помирать собрался, а всё шипишь.