Книга Баба Нюра против каменного века, страница 58 – Женечка Тимошкина

А вели их к камню.

К тому самому. К плоскому, тёмному, в бурых вековых подтёках жертвенному камню, где когда-то оставили на смерть и Ванькин род его, и его самого. Туда, на старое капище Голодной, и сгонял Костень своё страшное стадо. Сгонял и держал. Не резал покуда, нет. Копил. Загнал обречённых в загон у самого жертвенника, под стражу, голодных, связанных, и берёг до урочного часа. Ибо задумал костяной не по одному их класть, как встарь, по обычаю, а всех разом, единой великой жертвой, какой свет не видывал, и тем единым разом насытить Голодную до самого ненасытного её нутра. И покуда копилось его стадо, и росло у камня число обречённых, мостил он в чёрных мыслях кровавую свою дорогу к победе.

И выходило на земле в тот год две правды, и стояли они друг против друга. На полудне, в долине над ручьём, баба Нюра собирала меченых, и мыла, и кормила, и учила, и обращала проклятый дар в ремесло, в радость, в силу, что служит жизни. А на полуночи костяной шаман тех же меченых ловил, как зверьё, и гнал на камень, и копил на убой во славу голодной смерти. Жизнь и Голодная. Зелень и кость. И тянулись обе друг к другу, чтоб сойтись и решить, чьей правде стоять на земле, а чьей сгинуть.

А пуще всех будущих жертв, пуще всей орды, грезил Костень об одном. О гнезде. О долине колдунов, где сошлось меченых больше, чем где бы то ни было, тьма, целое племя. Вот будет жертва так жертва, думал он, костлявыми пальцами перебирая погремушки. Вот когда насытится Голодная до конца, когда положит он ей на камень всё то гнездо разом: и огненного отступника-вождя, и бабу-ведунью, что посмела отнять у богини законную жертву, и то меченое дитя, что ушло с камня живым. Их кровью он увенчает дело. Ради этого и сбивал орду, и копил стадо, и шёл.

А к осени орда выросла такая, что земля под ней гудела. И повёл её Грым, по Костеневу слову, туда, где собирались о ту пору все племена. На большую сходку. Затем, чтоб и там добрать силы, кого хитростью, кого страхом, кого силой, и поглядеть наконец в глаза тем, на кого шли. Ибо чуял Костень своей костью: и они придут. Придёт огненный вождь, придёт ведунья. Не усидят.

И будет та сходка не сходкой, а смотринами перед бойней.

Точил кость о кость старый Костень и улыбался. Голодная ждала.

Случилось это перед самой сходкой, когда мы уж и в дорогу собирались. Принёс весть Дымок, а после и дозорные подтвердили.

Помнишь то проклятое капище, тот плоский камень в подтёках, где я в ту весну нашла Ваньку? Оно ведь было рядом, в полудне пути от нашего дома, я нарочно подле него когда-то и осела. И вот к тому самому камню Костеневы псы пригнали стадо. Меченых. Тех, что наловили по дороге, по всем покорённым племенам. Согнали в загон у жертвенника, под стражей, держали связанных, голодных, обречённых, дожидаясь дня, когда придёт костяной шаман резать. И было их там, по словам дозорных, не десять, не двадцать. Сотни. Целый народ обречённых, в полудне от моего порога.

Как услыхала я это, так во мне всё и закаменело. Сотни. Связанные. Дети меж ними. И всё это на том самом камне, с которого я когда-то унесла одного. Нет, думаю. Не бывать. Я с того камня одного спасла, и не дам положить на него больше никого. Ни единого.

— Идём, — говорю Рарогу. — Сейчас. До сходки. Отобьём.