Книга Баба Нюра против каменного века, страница 30 – Женечка Тимошкина

К вечеру валилась я с ног, руки от рыбы задубели, провоняла вся, спина не разгибалась. А на душе было ладно. Поленница у входа в рост вышиной, рыба под потолком вязанками, мясо оленье в дыму, соль в горшке, корешки да ягоды в коробах. Дом полнился к зиме, отъедался, как и мы по осени отъелись. Дымок, отмучившись на дровах, дрых без задних ног, раскинувшись у тёплой печи во всю свою немалую длину. И даже Манька, брюхатая, грызла своё сено будто потише, поспокойнее, чуя, видать, что в этом дому не пропадёт ни она, ни тот, кто у неё под сердцем.

Оставалось малое: добить погреб да упрятать в него всю осеннюю благодать. А там и зима. Пускай приходит. Мы её, кажись, перехитрили.

От автора. Спасибо, что дочитали. Звёздочка, награда или просто комментарий, любая мелочь толкает книгу вверх, к новым читателям. Ваша Женечка.

Добра мы к зиме наготовили груду, а вот хранить его покуда было негде. Рыба, мясо, корешки, ягода, грибы, всё это надо упрятать так, чтоб не пропало, не сгнило, не сопрело до весны. А для того нужен погреб. Холодная яма, где и летом стынь, где харч лежит и не портится. Без погреба все наши труды могли пойти прахом: сгниёт припас, и зубы на полку.

Стали мы рыть погреб. Выбрала я место в глубине пещеры, в дальнем углу, подальше от печи, где камень тянул из горы вечную прохладу. Там и принялись копать яму, глубокую, в рост. Землю долбили, выгребали, стенки обложили камнем да обмазали глиной, чтоб не осыпались, сладили крышку из жердей. Погреб вышел добрый, прохладный. Да только прохладный это ещё не студёный, а чтоб рыба да мясо лежали долго, всю зиму, надо бы похолоднее, ледник бы. А где осенью льду взять, когда морозов ещё нет.

И вот тут случилось то, чего я век не забуду.

Возились мы в погребе вдвоём с Ванькой. Я выкладывала дно, а он, умаявшись, присел в сторонке у стенки, приложил к мокрой глине ладошки, отдыхает. И вдруг гляжу, а от его ладоней по сырой глине поползло белое. Иней. Тонкий, узорчатый, тот самый, что я видала на жертвенном камне, когда впервой его, стылого, нашла. Пополз иней, схватился ледком, и потянуло из угла настоящим морозцем, зимним, чистым.

Ванька как увидал, что наделал, так и обмер. Отдёрнул руки, вжался в стенку, сжался в комок, и в глазах его плеснул такой древний ужас, что у меня сердце оборвалось. Он ждал. Ждал, что сейчас будет, как было ТАМ, у тех, кто его на камень снёс: что закричат, ударят, проклянут, поволокут. Меченый. Холодом дышит. Беду несёт. Вот за это самое его, видать, и отдали Голодной. За этот вот иней с ладошек.

А я. А что я. Я опустилась перед ним на колени, на ледяную глину, взяла его трясущиеся стылые ручонки в свои и прижала к груди.

— Ах ты ж умница моя, — говорю, а у самой ком в горле. — Ах ты ж золото моё. Да ты погляди, что ты можешь. Это ж надо, какой дар.

Он глядел на меня, не веря. Не понимал. Привык, что за это бьют, а его хвалят.

— Холодно умеешь, — толкую ему, глажу. — Да это ж не беда, дурачок, это богатство. Нам же ровно холод и нужен, для погреба-то. Ты, выходит, нам ледник наморозишь, какого ни у кого нет. Кормилец ты мой. А они, дураки, тебя за это…

И тут я осеклась, потому что разом поняла, за что его, кроху, на смерть положили, и такая взяла меня злость на тех нелюдей, и такая жалость к нему, что я его сгребла и затискала, и сама ревела в его светлую макушку, дура старая.