Книга Любовь не продаётся, страница 47 – Слава Доронина

Интересно сколько времени я находилась в беспамятстве?

Я шумно выдохнула. Нет, ничего не понимаю. Как такая нелепость могла со мной повториться? Ведь снаряд дважды не попадал в одну воронку. Наверное, мой случай исключение из правил, если те отморозки решили устроить моему спасителю акт возмездия в тот самый момент, когда и я оказалась поблизости.

Но героиней я себя не чувствовала, и даже более того, не понимала зачем в это ввязалась. На душе скребли кошки, острыми коготками они вонзались в кожу и медленно сползали вниз, проникая так глубоко, что боль казалась нестерпимой. Я ощущала всем своим естеством, что настал конец былой и размеренной жизни. Лежала в палате, обмотанная многочисленными проводами и точно находилась ни на грани жизни и смерти, а на пороге собственных открытий. Сейчас я явственно осознавала, что не хочу возвращаться в прежнюю жизнь, врать матери, танцевать в этом клубе. Скрываться и вести двойную жизнь, словно была агентом под прикрытием. И вопреки всем доводам разума я желала уехать из города. Лишь мысль о маленьком братишке причиняла мне душевную боль. Я только думала о дальней дороге и разлуке, а сердце уже рвалось в клочья.

Ближе к вечеру меня перевели в обычную палату. Одноместную, что весьма меня удивило. Я сразу подумала об Артеме и что это его рук дело. Мать точно не оплатила бы мне пребывание в таких хоромах. Не по средствам нам это было.

А вечером в положенные часы посещений она пришла меня навестить. Я боялась и одновременно ждала этой встречи. Надеялась, что она приведёт Мишу. Медсестра сказала мне, что она приходила утром, но я ещё в тот момент отходила от наркоза после операции.

Уму непостижимо, я так боялась всевозможных увечий, мне казалось, попади я на операционный стол — живой уже с него точно не вернусь. Но я ошибалась. Хорошо чувствовала боль и ощущала себя живее всех живых. Только очень одиноко. И сердце… странно щемило в груди. Вроде ничего страшного и не произошло, все остались живы, а все равно было неспокойно. И когда мама переступила порог, я поняла, что не зря волновалась. Она вошла в палату одна, Миши рядом не оказалось, возможно она оставила его у соседки. Но почему не взяла с собой? Мальчик был бы очень рад. Но что толку теперь об этом переживать — лишь себя расстраивать. Настроение и без того было хуже некуда.

— Евгения? — обронила мать и прошла в палату, осматривая меня с ног до головы.

Я стояла перед ней в безразмерной сорочке, что мне выдали в больнице. А ещё медсестра принесла мне мой рюкзак и телефон, сказала, что утром эти вещи мне передал молодой человек. Конечно же, это был Артём.

— Я принесла тебе вещи из дома, ты как? — поставила пакет у тумбочки.

Заметив стул в углу комнаты, она прямиком направилась к тому, присаживаясь на его край и переводя дух. Жалость к матери лавой растекалась по сердцу. Как только окрепну сразу напишу расписку и уйду домой. Там я точно была нужнее. Хотя бы пару дней отлежусь, потому как стояла сейчас, а меня пошатывало, словно плыла на корабле по беспокойным волнам.

Я тоже присела на край кровати, смотря в лицо матери. Она молчала и смотрела на меня с немым укором. И я догадывалась, за что и почему, но отгоняла эти мысли, потому что неоткуда ей было узнать о моей работе в клубе. Если только она не виделась с этим Артёмом. Но и тот… Он ведь не дурак трепаться о таком… Хотя что я о нем знала?