Книга Дух Офуми, страница 92 – Окамото Кидо

Но Хансити, словно не слыша его мольбы, рявкнул еще громогласнее:

— А ну, вылезай! Что-то уж больно явственно ты там внутри шевелишься. Думаешь, затаился у Инари под боком – так тебя и не сыщут? Сейчас как поднесу огонь – сам мигом выкатишься!

И тут створка крохотного святилища внезапно распахнулась. Но из темноты выползла вовсе не лисица-оборотень. Весь в саже и копоти, на свет выкарабкался мужчина лет под пятьдесят.

— Ну вот, я так и знал, – произнес Хансити, мгновенно перехватив его руку стальной хваткой. – Ты и есть Итимару-даю. Коль прячешься за спиной божества – значит, совесть твоя черна. Пошли в сторожку.

Притащенный в квартальную сторожку мужчина и вправду оказался тем самым Итимару-даю. За пазухой у него обнаружили короткий нож, но лезвие его было безупречно чистым – на нем не осталось и следа крови.

— Ты убил Томидзо и пустил петуха под крышу? – в упор спросил Хансити.

— Виноват… – пробормотал Итимару-даю, понурив голову. – Томидзо я и впрямь явился лишить жизни. Но пока я собирался с духом, в доме вспыхнул пожар, и он принял смерть уже в огне.

— А по какой причине ты желал его смерти?

— Из-за денег… из-за ничтожной суммы, – выдохнул тот.

И тогда он принялся рассказывать всё по порядку. Как и подозревали жильцы переулка, с Оцугой он был связан не первый год: еще с позапрошлой весны, всякий раз наезжая в Эдо, он спешил к ней и за праздничные дни спускал на женщину изрядную долю своего заработка. В этот раз, придя к ней после долгой разлуки, он не застал её дома и по роковой случайности убил дрессированного кота соседа.

— Милостью Оцуги меня тогда вроде как простили, – продолжал он свой печальный сказ. – Но на мне всё еще висел долг – четыре рё и один бу. А раздобыть такие деньги мне было решительно негде. Ни товарищи по ремеслу, ни земляки не могли помочь до самой весны. Я был в полном отчаянии. Тогда мне и пришла в голову безумная мысль: если заложить наряды Оцуги, можно было бы выкрутиться. На следующий вечер я явился вновь, чтобы просить её о помощи. Но она встретила меня с неожиданной грубостью, оборвала на полуслове. Мы перебросились парой резких слов, и она в конце концов схватила меня за шиворот и просто вытолкала за дверь. Признаться, в мои-то годы терпеть подобный позор от молодой женщины было невыносимо.

Он признался, что позже, метаясь в поисках выхода, услышал от служанки в постоялом дворе одну историю. Молодая женщина по имени Окита, прежде служившая у них, летом воротилась в родной дом в Синдзюку, будучи беременной. Осенью она разрешилась от бремени девочкой, и у младенца с самого рождения из верхней челюсти торчали два длинных зуба, подобных клыкам. В семье стыдились этого уродства, не знали, куда пристроить дитя, и прозябали в нищете.

— Я тогда самолично к Оките отправился, – вспоминал Итимару-даю. – Я ведь знал её прежде. Взглянул на младенца – и впрямь, жуткое создание. И мне внезапно пришло на ум: раз денег у меня нет, не отдать ли этого «чертового ребенка» Томидзо взамен его убиенного кота? Если Томидзо и Оцуга смекнут, что на такой диковине можно со временем заработать, быть может, и примут замену. Я переговорил сперва с Оцугой; Томидзо дома не было, но она выслушала и промолвила: «Ежели это и впрямь способно приносить монеты, Томидзо, пожалуй, согласится. Приведи-ка сперва показать». Тогда я пообещал, что всё устрою.