Книга Дух Офуми, страница 11 – Окамото Кидо

О-Мити немедленно была призвана к мужу. Перед ней безмолвным укором положили «Новое издание „Усузуми-дзоси“» и сурово осведомились: не этот ли призрак является ей в ночных видениях? О-Мити побледнела так, что на лице её не осталось ни кровинки, и она не смогла вымолвить ни слова.

— Поговаривают, будто настоятель Дзёэн-дзи – монах, отринувший святость и поправший обеты, – произнес муж. – Уж не ты ли, прельщенная его речами, замыслила нечто недоброе? Отвечай же всю правду!

Как ни допрашивали её, О-Мити, захлебываясь слезами, клялась, что не совершала ничего порочного. Однако она признала, что впала в тягчайшее заблуждение. После чего, смиренно взывая к милосердию, открыла супругу и дядюшке все тайники своей души.

— В дни празднования Нового года, когда я явилась в Дзёэн-дзи для поклонения, – начала она свой горестный рассказ, – настоятель, приняв меня в отдельном покое, вдруг пристально всмотрелся в черты моего лица и несколько раз тяжело вздохнул. После он едва слышно промолвил, словно обращаясь к самому себе: «Ах, сколь несчастная вам уготована доля». На том мы и расстались. Но в феврале, когда я вновь пришла в храм, он, завидев меня, повторил те же слова и вновь преисполнился печали. Мне стало не по себе, и я робко спросила: «Отчего вы так говорите, преподобный?» Тогда настоятель с глубоким состраданием молвил: «Печать дурной судьбы лежит на вас. Пока у вас есть муж, рано или поздно на вас обрушится беда, коя может стоить вам самой жизни. Благом было бы для вас остаться в одиночестве; иначе страшное несчастье постигнет не только вас, но и вашу малютку-дочь». Услышав это, я почувствовала, как сердце моё леденеет. За собственную участь я еще могла бы не трепетать, но я в исступлении стала молить его: неужто нельзя хоть как-то уберечь дитя? На что он ответил: «Узы матери и ребенка нерасторжимы. Покуда вы сами не избегнете грядущего рока, и дочери вашей не уйти от него». Когда он это сказал… когда он это сказал… вы можете вообразить, что творилось в моей душе… – тут О-Мити не выдержала и разрыдалась в голос.

— Вы, люди нынешнего склада, услышав подобное, тотчас бы усмехнулись и назвали это суеверием и глупостью, – вставил дядюшка, обращаясь ко мне. – Но в те поры люди были иного закала, а уж женщины – и подавно.

После того разговора мрачное предчувствие больше не покидало О-Мити. Какое бы горе ни стучалось в двери, думала она, пускай это и есть возмездие за грехи прошлых жизней, пусть оно падет на неё одну. Но мысль о том, что та же кара настигнет и милую О-Хару, была для матери невыносима. Это было слишком жестоко, слишком беспощадно. Разумеется, муж был дорог её сердцу, но дочь была стократ дороже. Она любила её больше собственного дыхания. И в смятенном её уме созрело убеждение, что спасти ребенка, а заодно и самой остаться в живых, можно лишь одним единственным способом: покинуть дом мужа, с которым они, казалось, никогда не ведали взаимной скуки.

Однако она не раз колебалась, раздираемая сомнениями. Так миновал и февраль. Настал праздник девочек, и в доме Обаты на ступенчатых подставках чинно расставили кукол. Взирая в сумеречном свете на это кукольное величие, над которым смутно белели и розовели нежные ветви персика, О-Мити с тоской спрашивала себя: удастся ли ей в следующем году, и через год, и через многие годы так же благополучно праздновать Хина-мацури? Будет ли её дочь по-прежнему невредима? Кого из них двоих – проклятую мать или безвинное дитя – первой настигнет рок? Этот страх и эта скорбь столь переполнили её существо, что в тот год она не смогла захмелеть даже от сладкого белого вина.