Книга Двенадцать королей Шарахая, страница 76 – Брэдли Бэлью

Опустившись в кресло напротив, Рамад едва не задохнулся от вони ее дыхания, но тошнота постепенно прошла. Он подумал, не рассказать ли о Масиде, но тогда она потребовала бы повернуть назад. Нет. Он уже принял решение.

— Когда отойдем подальше, принесу тебе поесть.

— Ты же знаешь, еда мне не впрок.

— Мерьям, ты так зачахнешь. Съешь хотя бы блюдце морковки, выпей имбирного супа.

— У меня есть все, что нужно. – Ее обычный ответ с тех пор, как умерли Ясмин и Реханн. Боги милостивые, глядя на Мерьям, он не мог не вспоминать Ясмин: ее веселую улыбку, волосы, взъерошенные ветром. Ее мелодичный смех все звенел в ушах – она смеялась редко, и Рамад дорожил каждым мгновением. Чем сильнее худела Мерьям, тем меньше становилось сходство, но все же было, было!

Боги, Ясмин, как я скучаю по тебе!

Вновь встали перед глазами воспоминания: вот Ясмин бежит к Масиду, и стрела, вонзившаяся ей в грудь, высекает капли крови на золотой песок…

Эти картины всегда приходили, стоило задуматься о жене, но Рамад усилием воли подавил их, не дал им власти. Он хорошо научился этому и оттого еще сильнее желал Масиду смерти – убить его, пока ненависть не истаяла. Ни одно пламя не может гореть вечно – нужно его поддерживать.

Скрипнули полозья, захрустел песок под килем – Дана'ил наконец вывел «Синюю цаплю» из гавани. Рамад заговорил снова, стараясь быть убедительным, но не слишком давить: Мерьям, выйдя из недельной спячки, всегда становилась обидчивой. Одно неправильное слово, и замкнется в себе.

— Боюсь, если так продолжится, ты умрешь быстрее, чем мы доберемся до Южного моря.

Мерьям усмехнулась, обнажив испачканные красным зубы.

— Ты говорил это шесть месяцев назад.

— И посмотри на себя! Сколько веса ты потеряла с тех пор? Так не может продолжаться, сестра.

— У меня есть все, что нужно.

— Да. Но нельзя выжить на одном гневе. Поверь мне, я знаю.

— Знаешь? Неужели?

— Прошу, Мерьям, не начинай. – Она никогда не говорила этого, но часто намекала, что Рамад не любил Ясмин так же сильно, как она, не желал приносить тех же жертв. – Наших целей можно достичь, не иссушая себя до состояния гнилого чернослива.

— Значит, вот кем ты меня видишь? Гнилым черносливом?

— Ты сестра моей жены, ты дорога мне, и тем больнее мне на тебя смотреть.

— Разве нам нечего больше обсудить, кроме моего аппетита?

— Давай-ка я испеку тебе фекку, – предложил он. – Ее ты будешь есть? С черным тмином, как ты любишь.

— Лучше скажи, зачем пришел.

— Сначала ответь.

Она зло глянула на него запавшими глазами, но не отказалась. Они с Рамадом помнили, как сильно Ясмин любила фекку. Им это печенье никогда не нравилось, но Ясмин всегда подавала его к чаю, особенно во время беременности. Она тогда завела много маленьких ритуалов и требовала от семьи участвовать в них. Ради ребеночка, говорила она, хитро улыбаясь. Я вас прошу только ради ребеночка.

Каждый день ее так сильно тошнило по утрам, что у Рамада с Мерьям язык не поворачивался отказать, хоть они и возненавидели фекку. Это была их общая шутка: стоило Ясмин отвернуться, как они выбрасывали печенье с мраморной веранды прямо в кусты, делая вид, что все съели. Наверное, Ясмин знала, что у них завелся свой собственный маленький ритуал, но никогда об этом не спрашивала.

После ее смерти Мерьям снова начала есть фекку, отказываясь от всего остального. Маленькая дань погибшей сестре.