Книга Двенадцать королей Шарахая, страница 21 – Брэдли Бэлью

— Много дорог в этом мире, Айянеш Исхак'ава, но эта для тебя теперь закрыта. Забирай свое дитя и иди с миром.

С этими словами она вошла в дом и растворилась в тенях.

Чеда и Айя остались одни. Совсем одни.

Айя медленно обернулась к дочери, и Чеда подумала, что мама сейчас почему-то очень красивая: пронзительные карие глаза, черные волосы, развевающиеся по ветру. Она не злилась, ее как будто просто оглушили, и все проблемы исчезли, когда понятно стало, что не нужно больше выбирать.

Но вот она опомнилась, схватила Чеду за руку и потащила к ялику.

Солнце почти зашло, а Чеда все сидела на корточках у самого края крыши их с Эмре двухэтажного домика, пытаясь разглядеть за поворотом знакомую фигуру. Улица, на которой они жили, вилась до самого базара и от него бежала дальше к Желобу – главной городской дороге. Внизу ветер совсем не чувствовался, но здесь, на крыше, безжалостно тянул Чеду за полы тауба, бросал в глаза песок, так что пришлось закрыть лицо краем тюрбана. Материнский серебряный медальон казался сегодня тяжелее, словно впитал в себя все тревоги. Солнце еще догорало у горизонта, но на темнеющее синее небо уже высыпали звезды.

Обычно вечером Янтарный город полнился криками рыночных зазывал, визгом играющих детей и грохотом телег по Желобу, но сегодня с закатом на Шарахай опустилась кладбищенская тишина. Пришла Ночь жатвы, ночь Бет За'ир, когда асиримы неслышно выползают на улицы и охотятся за душами. Она всегда приходилась на полнолуние, наступавшее каждые шесть недель: в белом свете двух лун шумный, яркий Шарахай замирал испуганным зверем. Как сейчас.

Внизу не слышно было ни звука, не видно ни огонька. Говорить и зажигать лампы не возбранялось, но люди слишком боялись случайно приманить асиримов. Даже самые высокородные, считавшие избрание высшей честью, следовали традиции. Теперь и до утра за запертыми дверями, в темноте, горожане будут молиться богам пустыни. Даже на Таурияте, холме Королей, погасли огни во дворцах, лишь Королю Жатвы и его смертоносным Девам правила этой ночи разрешали ходить по улицам.

А Эмре до сих пор не вернулся. Где же он… попал в беду? Ранен? А может, уже мертв.

— Быстрее… – прошептала Чеда, надеясь, что ветер отнесет ее мольбу богам пустыни.

Ее охватило странное болезненное любопытство: могут ли асиримы почувствовать страх Эмре? Кто знает! Она никогда не сталкивалась с ними, даже не видела вблизи. Лишь однажды, много лет назад, она заметила вдалеке согбенную тень, бредущую через город, как раненый пес. Но сегодня, пока не взойдут луны, она и тени не разглядит.

— Сиськи Наламэ… иди уже домой, Эмре!

Но мольбы не помогали. Луны поднимались все выше, глубже становились тени. Улочка была пуста.

Нужно идти домой. Нужно ждать. Только полная дура поплелась бы искать его. Чеда знала, что он пошел в южную гавань, забирать «груз», но где он теперь? Не бросать же его… она никогда не бросила бы Эмре.

Весь день они ждали весточки от Османа, чтоб его человек объяснил им, куда идти. Сидели как на иголках, не могли даже есть – обычное дело перед такой работенкой, – только попили воды да поклевали рисовой каши с изюмом и кедровыми орешками. Чтобы скоротать время, Эмре болтал, рассказывая историю о маласанском наемнике, заявившемся вчера к Сейхану и требовавшем маринованных перчиков, которые старик держал в особом горшке под прилавком.