Книга Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3, страница 47 – Жоубао Бучи Жоу

Всю свою жизнь он ходил в маске.

Пока однажды Мо Жань вдруг не протянул руку и не сорвал эту ярко раскрашенную злобную морду с его головы, а с тела – крепкий крабий панцирь, в котором он так долго прятался.

И теперь Чу Ваньнин растерянно застыл, впервые в жизни не зная, что делать.

Пока он барахтался в пучине своих мыслей, Мо Жань уже успел опуститься перед ним на колени. Он по-прежнему крепко держал учителя за руку, будто боялся, что тот возьмет и исчезнет.

В тот самый миг в голове Чу Ваньнина вдруг мелькнула совершенно нелепая, вздорная и даже постыдная мысль.

Его ученик всегда славился своей наглостью и безрассудством. А что, если сейчас он вцепился в его руку и так по-доброму себя ведет потому, что что-то задумал?

Эта мысль так напугала Чу Ваньнина, что он помрачнел еще больше. Не зная, что в подобной ситуации следует изобразить у себя на лице, он по привычке нацепил выражение холодного равнодушия.

Мо Жань, однако, не стал делать ничего предосудительного. Просто держал этого человека, которого в прошлой жизни выкинул, как старый башмак, – держал так крепко, как держат потерянную и вновь обретенную драгоценность.

— Учитель.

Забыв про былую ненависть, Мо Жань стоял на коленях перед своим наставником, полный глубокого, искреннего, где-то даже страстного почтения к нему.

— В прошлом я вел себя неправильно. Впредь же я буду слушаться вас во всем. Скажете идти на восток – пойду на восток, велите отправляться на запад – отправлюсь на запад. Лишь бы с вами все было в порядке. – Мо Жань улыбался, но в его глазах стояли слезы, возможно, от душевного напряжения. – Давайте вместе вернемся домой, ладно?

Чу Ваньнин молчал. Его лицо было спокойнее озерной глади, хотя на дне глаз бушевали сигнальные костры.

— Учитель.

Голос Мо Жаня, полный юношеского очарования, звучал мягко и кротко.

Когда Мо Жань ненавидел, ненависть захватывала его целиком и полностью; когда же он кого-то любил, то отдавал этому человеку всю свою душу.

Он имел склонность впадать в крайности и слепо придерживаться единожды принятых убеждений.

— Давайте вернемся вместе! Вы согласны, учитель?

Чу Ваньнин по-прежнему не шевелился, лишь без всякого выражения смотрел на ученика сверху вниз, и никому на свете не удалось бы угадать, что творилось у него в голове.

Испугавшись, что невольно вызвал у учителя недовольство, Мо Жань, хоть душу ему и разъедала горечь, улыбнулся еще шире, стараясь не быть слишком настойчивым и не смущать Чу Ваньнина. Он легонько потянул учителя за руку и покачал ею в воздухе, после чего просительным тоном добавил:

— Если вы согласны, просто кивните.

Чу Ваньнин молчал.

Мо Жань испугался, что учитель не кивнет, поэтому, подумав, предложил:

— Давайте я сосчитаю до трех?

Чу Ваньнин вновь не ответил.

— Учитель, если вы так ничего и не скажете, я восприму ваше молчание как знак согласия, – мягко, но с некоторым смущением произнес Мо Жань.

Он медленно начал считать вслух:

— Один… два… три…

Чу Ваньнин сейчас напоминал человека, который долго стоял на морозе, а потом резко погрузился в горячую воду. Он совсем не чувствовал тепла – лишь острую боль.

Раньше, во времена глухого одиночества, холод был для Чу Ваньнина чем-то привычным и почти его не беспокоил. Однако стоило появиться человеку, который проявил к нему участие и окутал душевным теплом, как он тут же будто бы наконец обрел право чувствовать боль. Каждый цунь его тела саднило, на потрескавшейся от мороза коже не было живого места. Только сейчас Чу Ваньнин по-настоящему осознавал, как ему больно.