Книга В моем болоте утонула ведьма, страница 100 – Молли О'Нилл

— А что с ней случилось?

— Она умерла, – прошептала я. – Фейри теперь не живут долго. Волшебство уходит из мира. Тут ничем не поможешь, просто она умерла.

Темперанс вздрогнула.

— Не представляю, каково это. Потерять ребенка.

Я повернулась к ней.

— Вполне представляешь. Еще с марта, когда мы узнали про Короля. Ты каждый день живешь в страхе, а я только что уничтожила шанс на спасение.

Ведьма теперь тоже плакала.

— Спасибо, что меня остановила, – сказала она. – Я рада, что не убила ее. И ненавижу себя за это. Ты спасла мою душу, но мой муж и дети обречены. Я так устала, Дженни. Я не знаю уже, что правильно, а что нет.

Кавалл заворчал, я улыбнулась сквозь слезы и погладила его мягкую шерсть. Бракус подошел ближе и обнял меня за плечо.

— Сил на вас нет никаких, – буркнул он, притворяясь, что вытирает глаза. – Ну что, ляжем спать, утро вечера мудренее?

Я кивнула, и мы поднялись. Гоблин похлопал меня по спине и повернулся к востоку. Вдруг Кавалл громко залаял. Я взглянула на него: пес смотрел нам за спину, навострив уши и подняв хвост. Я обернулась.

Четыре единорога приближались к нам вдоль ручья. Гривы их развевались на прохладном ночном ветру, гладкие рога блестели. Первым шел жеребец, молодая кобылка – с ним рядом. Они остановились шагах в пятнадцати. Жеребец пристально поглядел на нас и отступил в сторону. За ним оказался пятый единорог – он был старше всех остальных. Точнее, она. Ее грива и хвост поредели от возраста, вид у старушки был хрупкий и слабый.

Цокая копытцами, она медленно вышла вперед и встала прямо передо мной. Темперанс тронула меня за рукав, но я не боялась. Протянув руку, я погладила единорога по длинной морде. Шерсть была гладкая, шелковистая. Старая кобыла фыркнула и стала ложиться на землю. Я опустилась рядом, и она положила голову мне на колени.

Мы с Темперанс переглянулись, и я поняла: она думает о ноже у себя на поясе. Рука ведьмы дернулась, но потом Темперанс, тоже став на колени, принялась гладить единорога по белой шее. Бракус стоял рядом с нами, а у его ног тихонько поскуливал Кавалл.

Другие единороги опустили головы, коснувшись рогами земли. Старая кобыла задрожала, ее дыхание стало неровным. Жеребец подошел и, опустив голову через мое плечо, коснулся носом ушей умирающей. Та тихонько заржала, и я снова ее погладила. Усталые глаза закрылись, и единорог исчез. А длинный, завитый спиралью рог остался у меня на коленях.

Жеребец отстранился. Я протянула ему рог, но он качнул головой и возвратился к остальным. Опустив глаза, я провела пальцами по перламутрово-белым виткам.

— Спасибо вам, – прошептала Темперанс.

Единороги взглянули на нас на прощание, повернулись и поскакали к темным горам.

Я проснулась на следующее утро, все еще сжимая в руке рог единорога. Бракус уже хлопотал у костра, уговаривая горшок овсянки превратиться во что-то съедобное. Темперанс лежала рядом со мной и смотрела в небо. Кавалл подошел и лизнул меня в щеку. У него на боку с прошлой ночи остался тонкий выпуклый шрам. Я дотронулась до рубца, но пес не вздрогнул от прикосновения. Хорошо: значит, Темперанс умело залечила рану.

Я опять посмотрела на острый рог у себя в руке. Он был гладкий, точно полированный, но холодный на ощупь, будто впитывал с кожи тепло. Но это был не зловещий холод, а такой, что облегчает лихорадку, когда на разгоряченный лоб кладут влажную ткань. Может, и скверну Ольхового короля эта чистая прохлада тоже излечит.