Книга Разъяренный дракон, страница 273 – Цинхань Цэцэ

— Такая страшная… Неудивительно…

Неудивительно, что столько лет Господин ее не замечал. Даже когда он вдруг заговорил о том, чтобы выбрать хороший день, – скорее всего, это был лишь обман, чтобы не дать ей спасти Ци Ся…

Он и Фан Бимянь – идеальная пара, две ласточки, щебечущие в ивах у южных рек, а она, ястреб с ощетинившимся загривком, что вообще она забыла рядом с ними?

В душе всколыхнулась горькая обида. А-Нань отодвинула зеркало и устало сказала:

— Надоело мне это море. Волосы надо будет как следует вымыть на берегу.

— Да, на суше лучше, – Чжу Юйхэн, видя, как она непохожа на себя, какой у нее унылый и потерянный вид, взял гребень и попытался причесать растрепанные волосы.

Юноша просто хотел слегка помочь, но, едва проведя гребнем, понял, что волосы, вымоченные в морской воде, спутались окончательно, высохшая соль прилипла к ним, и гребень застревал намертво. Естественно, ему пришлось сесть у нее за спиной и начать медленно вычесывать волосы.

— Но как бы ни было опасно, мой дом и мое пристанище – в море, – тихо сказала А-Нань, смотря в окно на бескрайнюю синеву. – Я пришла из моря, и когда-нибудь я должна буду в него вернуться.

От нее пахло водой, солью. Расслабленная, она небрежно откинулась на лежанке, словно воплощение тех манящих и неуловимых русалок, по легендам, обитающих в глубинах земель, находящихся ниже южных.

Чжу Юйхэн, придерживая ее волосы, помолчал мгновение и сказал:

— На суше тоже неплохо. Тем более ты любишь шумные компании, любишь ходить в горы и к рекам, у тебя там друзья, с которыми можно веселиться ночи напролет, наслаждаясь жизнью, – разве не так же вольно, как в море?

— Жаль… веселье – не мое. Видно, мне…

Видно, ей на роду написано быть покинутой на необитаемом острове девочкой, вековать в одиночестве между небом и морем.

А-Нань свернулась калачиком, обхватив свое одинокое, всеми покинутое тело, и вдруг почувствовала, как пальцы А-Яня нежно и осторожно распутывают ее волосы, боясь дернуть и сделать больно.

Волосы у нее были густые и длинные, до пола. Юноша собрал их, положил себе на колени и, пропуская пальцы сквозь черные, как смоль, пряди медленно распутывал их снизу вверх.

А-Нань крепко зажмурилась, сдерживая готовые хлынуть слезы. В такие горькие минуты любая, даже малая доброта только усиливает отчаяние и боль.

— Хватит, А-Янь… Оставь, – с трудом, пытаясь не заплакать, дрожащим голосом проговорила она и вырвала свои спутанные волосы из его рук, схватила лежавшую рядом серебряную шпильку и кое-как заколола их.

Чжу Юйхэн смотрел, как она сдерживает слезы, и сердце его болело. Он хотел сказать что-то утешительное, но в этот миг корабль, шедший ровно, вдруг остановился, и снаружи послышались приглушенные крики и звон металла. Он жестом велел А-Нань не волноваться, встал и пошел посмотреть, что случилось.

А-Нань яростно вытерла глаза и сквозь окно увидела, что происходит снаружи. В гавани у подножия пагоды Пэнлай по-прежнему теснилось множество судов, сквозь частокол мачт она разглядела маленькую лодку Цзян Байляня, но не успела облегченно вздохнуть, как из пагоды Пэнлай вылетели искры, а затем повалил черный дым. А-Нань схватила подзорную трубу и увидела на крепостной стене людей в зеленых повязках, намеренных устроить поджог. Судя по спешке, госпожа Фан явно была не последней фигурой в Зеленом лотосе.