Книга Ветер и Правда. Том 2, страница 275 – Брендон Сандерсон

Высокий азирец, по большому счету тень в ночи, выглядел обеспокоенным.

— Светлорд, следующая смена трудная.

— Еще труднее предыдущей? – поразился Адолин.

— Каждый выстаивает смену в стене щитов.

Шквал, ну разумеется! Пиками тяжело ворочать, но наибольшей опасности подвергаются солдаты в первой линии. Смена там происходила иначе, поскольку у бойцов было другое вооружение, но логично, что каждому полагается вахта и там.

Если только что он пережил кошмар, то дальше будет… Шквал, это будет сама Преисподняя. Адолин сидел на земле, слушая, как люди кричат, кряхтят и истекают кровью.

— Отправляйте меня со всеми, – сказал он офицеру, стиснув зубы. – На передовой от меня все равно будет больше толку: я не качал мышцы для боя с пикой. С копьем и щитом буду более эффективен.

Он указал на деревянную ногу и испытал странную и глупую неловкость от того, как плохо на ней сидит штанина.

— Но не ставьте меня рядом с кем-то другим ослабленным или необученным.

— По этому поводу я могу что-то сделать все меньше и меньше, светлорд, – отозвался азирец, глядя через плечо на новую группу подкреплений, пришедшую от шатра вербовщиков. Пятеро мужчин, тащивших пики даже более неуверенно, чем Адолин.

Адолин вздохнул и выпил еще воды, но перерыв закончился прежде, чем он успел порадоваться передышке. Ему вручили копье и щит и отправили на фланг вместе с группой солдат: им предстояло смещаться от края, в то время как стоящие в центре будут отходить назад через середину пикинеров.

Через пару минут он уже дрался за свою жизнь с напирающим потоком ожившей тьмы.

* * *

Видения кружились и кривлялись вокруг Шаллан, никогда не затягиваясь надолго. Она видела, как отец избивает ее брата Балата, а потом сама убивала отца, душила, напевая колыбельную. Гнев, боль и предательство. Из поколения в поколение, от родителя к ребенку. И ко всему этому столько ненависти – ведь ее отец ненавидел и своего отца, и своих детей, в ответ ненавидевших его.

Время искажалось, а сцены сливались воедино.

Ненависть.

Отвращение.

Вражда.

Здесь было его царство, а Шаллан позволила ему себя обнаружить, так что теперь он наказывал ее сценами убийств. С выжженными глазами хватала ртом воздух ее мать. Напарывалась на острие ее осколочного клинка Тин. Кричала Кредо, когда Шаллан разрывала самую ее душу.

Со всем этим очень трудно было помнить о едва состоявшемся примирении с матерью. Подобные счастливые моменты вымывались, и Шаллан вновь оказывалась с Тин в просторном шатре, который тогда казался ей таким великолепным, хотя не шел ни в какое сравнение с алетийской роскошью. Тин нависала над Шаллан, признаваясь, что придется повесить ее смерть на Ватая.

«Мне жаль, что тебе приходится усвоить этот урок таким способом. Детка, иногда нужно делать вещи, которые нам не нравятся…»

Шаллан ударила первой, убив женщину осколочным клинком. Тин умерла с выжженными глазами, а внутри Шаллан что-то зародилось. Личность, способная убивать, хотя имя она обретет далеко не сразу. У Шаллан тогда начинали развиваться две личности, а может, и третья, которую она так никогда и не признала: дитя.

Но две ей помогали. Одна – хранить воспоминания. Другая – сражаться и убивать, когда она сама не могла. Эти две будут пятнаться в крови, чтобы Шаллан не впадала в ступор. В конце концов из одной из них Шаллан сделает Вуаль, а потом, когда ей понадобится мечница, сделает из другой Сияющую, но обе зародились намного раньше.