Книга Последний берег, страница 125 – Олег Плескач

— Так Владислав же не из вашей коммуны.

— Ну, — Максим запнулся, — он… Он тоже сначала не верил, что только на нас.

«Сука, — разозлился мысленно Максим, — запалился!»

Филатов уставился на руки Максима, напряженно скрещенные на груди. Потом внимательно вгляделся в глаза Максима. Прямо залез туда цепким взглядом. Потом вынул из ящика листок бумаги, исписанный карандашом.

— А умная девка эта ваша Таня. Такие показания даёт! Дура, но умная. А ты умный, но дурак. Эх…

Максим не знал, как реагировать.

— Да уж, — протянул майор, — обычно, когда двое лжецов пытаются убедить собеседника в одной и той же версии, они заучивают разные формулировки — каждый свою. Но когда обе придумывает один и тот же человек, это сразу заметно. Вам бы книжки писать, Ларионов Максим Витальевич, двадцать восемь лет, Новомосковская конфедерация, образование — неполное высшее, особые приметы… Хотя, кому какое дело теперь до ваших примет?

У Максима в груди похолодело.

— Все твои истории — чушь, — заявил майор, — Я просто хотел послушать, как у тебя фантазия работает. Да у твоей Таньки словарный запас меньше, чем в этих ее показаниях, которые ты ей надиктовал.

Он потряс бумажкой с заранее зазубренными Таней «показаниями».

— С Деревянных гор еще две недели назад прислали филина, с рассказом о ваших подвигах, — сказал он, — но мы и сами всё узнаем. Думаешь фальшивым пропуском и камушками Петровича себе и шмаре своей место на ковчеге купить?

С этими словами майор нажал на кнопку под столом. В комнату вошли два бойца — один с автоматом, другой с железным подносом. Филатов взял с подноса шприц и ампулу.

— Блефуешь, — Максим сделал вид, что зевнул, хотя поджилки тряслись, — там глюкоза. И как филин смог пролететь на другой остров? На берегу же буран.

— Так это первые пару километров, а выше — просто тучи, — ответил майор, — мы, как узнали, что на наш остров с вашего пробраться можно, так и велели за вами следом погоню отправить. Вас бы рано или поздно все равно перехватили. Осталось только найти остальных твоих дружков с собакой. Всё, хорош трепаться! Подержите-ка его!

Двое конвойных подошли к Максиму. В голове у него зазвенело. Он закашлял, захрипел. Конвойные замерли. Максим свалился со стула, засунул в рот два пальца. Вырвало на пол.

— Твою мать, — один из конвойных отошел на шаг.

— Блефуешь, — улыбнулся Филатов. Один из часовых подошел к арестанту и стукнул прикладом по голове.

От боли в глазах сверкнуло, потом потемнело. Напоследок расслышал ворчанье.

— Баран! Как его допрашивать теперь?

Максим открыл глаза — белоснежная комната, яркие лампы. Голова была еще тяжелая, но неприятное покалывание в руках заставило окончательно проснуться. Из рук торчали провода. Иголки и уколы Максим с детства ненавидел. Пока он утыкан этой дрянью, ни одна мысль в голову не идет. Кричать, звать кого-то, было страшно, но терпеть эти проклятые капельницы не было сил. Он сам не знал, откуда у него эта фобия, но поделать с собой ничего не мог. Чтобы отвлечься, решил изучить обстановку.

Комната похожа на опрятную больничную палату. Пустой белый стол, на нем белый чайник — настоящий чайник, а не котелок, стул, шкаф, белый пол. Пахло приятно — не химией и спиртом, как в обычной больнице из старой жизни, и не воняло глиной и потом, как в их поселковом лазарете из бревен. В палате пахло чем-то сладковатым и освежающим. Так в прошлой жизни пахла жидкость для натирания пола. Одет Максим был в белую легкую пижаму, и пахла она по-другому, но тоже приятно — чем-то вроде воздуха после дождя. И сам он был чист и свеж.