Книга Егерь императрицы. Гвардия, вперёд!, страница 128 – Андрей Булычев

Натолкнувшись на организованное сопротивление, толпа мятежников, оставив перед каре пять трупов, отхлынула разом к повозкам.

— Там раненые! — прокричал врач. — Братцы, там раненые наши!

— Гвардия, за мной! — рявкнул Рогозин и выпалил из фузеи в поляков. — За мной, братцы! Ура!

— Ура-а! — заревели егеря и бросились вслед за майором.

Сотня поляков, из которых только треть успела понюхать пороха, подалась назад. Но численное преимущество было на их стороне, и, оправившись, они начали теснить русских.

Удар, ещё удар, Рогозин принял на ствол фузеи кривой клинок надетой на палку косы и сам резко выбросил своё ружьё вперёд. Гранёный штык с хрустом вошёл поляку в грудь, и майор потянул приклад на себя. Новый противник уже тыкал в него вилами, и он еле успел их отбить в сторону. Ещё укол штыком, ещё, и выскочивший из-за спины убитого новый косиньер рубанул его клинком копья по голове. Сознание помутилось, и последнее, что запечатлелось в памяти у майора, было испуганное лицо поляка.

Галопом, с гиканьем и свистом, с западной стороны по тракту неслась казачья сотня. Станичники врубились в толпу, и на осеннем солнце засверкали сабли. Вскоре всё было закончено.

— Убили?! — с тревогой спросил Дьякова старший артиллеристов.

— Дышит, — врач отрицательно покачал головой. — Оглушило Александра Павловича, лезвием кожу срезало, но кость цела. Жить будет. Спиридонович, присмотри, — кивнул он Мазурину, вставая. — Ну что там в фурах, Онисим?!

Осматривающий повозки старший лекарь махнул рукой.

— Звери, сущие изверги они, Илья Павлович. Трое только живые, всех остальных раненых на куски порубили.

— Четверо живы, — глухо проговорил Федот, глядя, как с фуры, где он только что недавно лежал, стекает на землю красное.

— Никерин, Кузьма! — крикнул Стринадко. — Этого тоже перевяжи, — кивнул он на опёршегося о ружьё Федота. — У него ещё старая рана не прошла, а он новую опять заработал!

— Александр Павлович, ну как же так? — качая головой, проговорил Егоров. — А если бы казаки к вам не поспели?.. Болит? Ты лучше присядь на чурбак.

— Ничего, Алексей Петрович, оправился уже, — произнёс Рогозин, трогая повязку на голове. — Постою я лучше — и насиделся, и належался в пути. Первые пять дней земля под ногами шаталась, сейчас-то на ногах уже твёрдо стою. Дурень я, сам понимаю теперь, что весьма неразумно поступил. Нужно было весь обоз мне у реки оставлять и потом уже всем вместе дальше идти, но вот же, словно бес попутал. Хотел ведь как лучше, дабы не задерживать колонну, чтобы передовые лагерь на ночёвку разбили, а тут и мы к ним подтянулись. А эти злыдни, оказывается, в засаде сидели, поджидая слабых. Ребяток жалко. Семь раненых постреляли и порубили, и ещё четырёх обозных. Одиннадцать егерей потеряли у какой-то дурацкой речушки! Не во всякой битве такие потери бывают!

— Царствие небесное погибшим! Вечная память егерям, — сняв каску, перекрестился бригадир. — Не вини себя, Александр Павлович. Если бы не твоя отвага, все бы там легли. И не было бы у полка лазарета. А он нам очень скоро понадобится. Пока вы сюда шли, наш корпус разбил отходящий под напором генерала Дерфельдена большой отряд поляков под Кобылкой и ещё один на переправе. У нашего полка один убитый и три раненых. Отряд Дерфельдена после этого перешёл в подчинение к Суворову, и у него теперь под началом аж двадцать тысяч солдат. По приказу Александра Васильевича вокруг неприятельских позиций в эту ночь начнётся выставление нашей артиллерии с последующей бомбардировкой Праги. Думаю, долго она не продлится. Нужно ожидать команды к штурму. Поэтому выдавайте весь возимый боезапас в роты и артиллеристам. И начинайте готовить лазарет к принятию большого потока раненых.