Книга Дело чести, страница 131 – Андрей Булычев

— Но и оставлять всё как есть нельзя, — отпив глоток, произнёс Егоров. — Всюду говорят, что мы в просвещённом веке сейчас живём, трудами философов и учёных зачитываемся, а больше половины населения империи — рабы… Несусветная дикость!

— У рабства этого, Алексей, вековой корень, на котором всё наше государство и держится! — Кулгунин со стуком опустил свою тяжелую хрустальную рюму на стол. — Начитались вы, господа хорошие, заграничных книжек, разговоров во всяких салонах наслушались, а земли-то нашей не знаете. Русский мужик без досмотра и строгого господского глаза вмиг обленится, хозяйство запустит да по миру пойдет, а прежде ещё и господский дом подожжёт. Полно тебе, Алексей Петрович, уже заморскими философами бредить — Вольтер с Руссо в наших деревнях не пахали и Емелька Пугачёв со Стёпкой Разиным со своими ордами на них не хаживали.

— А я тебе говорю, что именно от бесправия этого новый бунт и случится! — Егоров подался вперед, в его глазах блеснул упрямый огонек, а голос упал до горячего шепота. — Мы ведь на пороховой бочке сидим, Олег! Александр Павлович — это, похоже, лучше нас с тобой понимает, оттого, верно, и в Комитете своем сейчас ищет способ, как узел этот проклятый развязать, пока он сам не затянулся у нас на шее. Оглянись кругом: в Европе вон, у них там крестьяне давно все вольные, землю арендуют да торговлю ведут, оттого и хозяйство процветает. А у нас всё по старинке — палкой мужика на барщину гонят, словно скотину какую. Оттого и выход с земли — сущие крохи. У подневольного-то человека и старание подневольное: мужик на барщине лишь день до вечера отбывает да от палки уворачивается, ковыряя сохой вполсилы. Какой же с такой-то вот неволи доход для империи? Рабский труд большого богатства не родит — на своей свободной земле тот же мужик втрое больше сработал бы, а мы из-за господского кнута сами же в убытках и прозябаем. Я не про нас тут сейчас говорю, мы-то своим вон какую свободу и интерес к труду дали.

Кулгунин лишь горько усмехнулся и покачал головой, разглядывая густую темную наливку в хрустале:

— Благие порывы, Алексей, да только, боюсь, кровью они умоются. Стоит государю хоть единый кирпич из этой плотины государственного устройства вынуть — и хлынет такая лавина, что ни графы эти из Комитета, ни сам император её уже не остановят. Всё сметёт. Помяни мое слово: поиграют они в эти вольности, упрутся в глухую стену нашего дворянства, да и оставят всё как при бабке было, потому что своя голова на плечах дороже чужих просвещенных фантазий.

— А вот с этим я согласен, — кивнул Гусев. — Уже поговаривают, что между Непременным советом и Негласным комитетом размолвки идут. Старики из Совета ведь как мыслят — надобно просто вернуть золотой век Екатерины, подтвердить наши вольные грамоты, а прочие коренные дела оставить без перемен. Для них любое поползновение к свободе — это подрыв устоев, бунт и святотатство. Наши же молодые графы в Комитете, напротив, понимают, что слепо копировать бабушкино время нельзя, надобно основательные реформы чинить, оттого у них там на придворных заседаниях коса на камень находит. Вся бумага в спорах тонет, и государь мечется меж двух огней, не зная, кого слушать.

— Вот видишь, а ты со мной споришь. — Кулгунин, наполнив из штофа рюму, поднял её, салютуя Алексею. — Старики из Совета дворянскую кость живьем грызть не дадут. Ежели эти молодые господа из Комитета станут напролом со своими вольностями лезть, их либо тихой сапой придушат, либо государь сам назад попятится, испугавшись нового заговора. Время покажет, чья возьмет: останется ли всё на Руси в тишине да по-старому, или доведут-таки просвещенные фантазии до новой беды.