Книга Выживание, страница 128 – Евгений Сладков

Пришлось снова импровизировать — творить безумие и совершать глупости.

Тогда я впервые отравил чужим Атрибутом сам себя: сознательно пошёл на тот шаг-недуг, от последствий которого ранее восстанавливался из раза в раз.

Но результатом принятого отчаянного решения я остался доволен — плотная каменная сеть стянула переломы, превратившись во внутренние шины. Да, организм был против подобного святотатства — что родная плоть и кровь, что Искажение и филаменты. Но я заставил их всех заткнуться — помочь в выживании они не могли, а потому и права голоса не имели.

А потом… за Камнем последовали и все прочие добытые Ядра: калечил одно, лечил другое.

Почти все. Последнее я всё-таки потратил на восстановление силы Узора Мороза. И — зря.

Ведь впереди действительно светлел выход.

Вот только на пути к нему стояла Голодная Смерть. Не прям лично, конечно, а в одном из своих обличий.

А я настолько задолбался, что не выдержал — вздохнул и предложил:

— Слышь, Ледяной, будь другом. Свали к Пределу!

Медвежуть был здоровенным — даже на четырёх лапах его загривок находился выше моей головы, а когда Зверь поднялся, там легко набралось и вовсе метра три, если не больше. Белая шерсть слиплась в покрытые инеем пряди, поверх которых дрожал плотный покров Льда. Давление со стороны Зверя било не хуже гарнизонного набата — тридцатый уровень, верхняя ступень перед превращением в Стылого…

Сама берлога-пещера тоже принадлежала ему. Лёд укрывал пол неровными наплывами, висел на стенах прозрачными шторами и срастался под потолком в толстые клыки. А за спиной Зверя как раз светлела небом та арка, откуда тянуло настоящим воздухом: сыростью и свежестью, не имевшей отношения к каменной утробе Аномалии.

Ответом мне стало громогласное Устрашение. Рёв ударил в грудь, проскрёб по рёбрам и наполнил пещеру чужими голосами. Из тёмной арки окликнули друзья, чьи лица память временами отказывалась возвращать целиком. Они обещали покой, отсутствие боли и место, где не придётся больше делать шаг… Прямо-таки заманчиво!

Жаль только, что лежать после смерти пришлось бы здесь же, в медвежьем нужнике.

А потому — нет!

Пелена дрогнула и распалась, но не бесследно: сердце сбилось, пальцы перестали чувствовать рукоять Узора, а по краям зрения поползла темнота. Воплощения рёв развеять не мог лишь потому, что Оковы и без того прекрасно справлялись с этой работой. На миг даже приятно стало: одна беда-проблема защитила от другой.

Устрашение ещё не успело окончательно разжать когти, а я уже действовал: одним хитрым наработанным движением размотал обрывки цепей на руках, перехватывая.

На свободных концах отныне было по разрезанному-распиленному звену так, что их можно было сцепить между собой, замыкая. Получившийся участок соединял запястья, но не связывал рук: почти два метра тяжёлой цепи провисали до колен. Никакой петли на трёхметровую тварь из них не сделать. Зато поперёк горла хватит, если остальную часть захвата заменить собственными руками и не спрашивать у ломанных-переломанных костей, согласны ли они участвовать.

Мне требовалось, чтобы мы с цепями выдержали хотя бы один раз. Всего-то.

Медвежуть опустился на четыре лапы и рванул вперёд!

Шаг дёрнул меня в сторону метра на полтора: Оковы вспыхнули, кольца сжались, ядовитая Молния внутри мышц вспыхнула судорогой. Зверь пронёсся мимо, но задел плечом — меня закрутило, ударило спиной о стену, но каким-то чудом Узор остался в руке. Пусть клинок и был бесполезен своей возвращённой силой против ледяного Зверя, но металл лезвия всё ещё оставался лучшим из всего того, что я только держал в руках за недолгую жизнь.