Книга В аду нам не рады, страница 54 – Сергей Жарковский

Житкур пожал плечами и потрогал лоб. В испарине, всё-таки, конечно.

— Если там действительно проявился наш субъект — нужно моментально изолировать военную часть, — сказал он. — И на выход, и на проникновение. Нам повезло и с выходным, и с гололёдом. (Зубарёв кивнул.) Но надо всё закрыть полностью. Минимум офицеров, гражданских совсем исключить, солдат загнать в казармы и — генеральную им приборку. Пусть потом болтают, что душе угодно, кто их услышит. Вот я и врезал по максимуму. Помните, Андрей Витальевич говорил? Вариант «именем министра обороны»?

— Что-то там «временное прекращение несения службы до окончания изыскания»? Вы вот это? — Зубарёв покрутил головой и засмеялся. — Ух ты! Почти как ядерную войну начать.

— Или отменить. Ух я, так точно. Это ведь почище лейтенанта с особым мнением будет, правда?

— Какого «лейтенанта с особым мнением»? — удивился Зубарёв.

Житкур спохватился и объяснил ему, и вообще подробно пересказал донесение Калитина, и рассказал, что̀ он, Житкур, намерен предпринимать, и какова роль Зубарёва. Зубарёв своё манёвр должен понимать точно, тут политику на хрен. Зубарёв внимательно выслушал, хмыкнул и задумался. Сидел, искоса смотрел на Житкура и думал. Кажется, он отходил немного от своих чёрных мыслей.

— Что скажете? — спросил Житкур, когда Зубарёв какое-то время спустя отвёл глаза.

— Скажу, что всё толково. Для дела, конечно, толково. Так и надо, даже если вдруг выйдет, что комара ядерной бомбой убили. Но если уж это наш объект... Как Витальич поступаете, в общем. Мысленно аплодирую.

— Хотелось бы, чтобы не комар.

— Посадят?

Житкур вздохнул.

— И кого пришлют? Скандал жуткий будет, конечно. Что ж... боевая тренировка, нет?

— Демонстрируете мне, ничтожному трусу, что и вы рискуете? — спросил Зубарёв.

— Да при чём тут трусость, смелость? — с искренней досадой сказал Житкур. — Кто тут вообще трус-то, вы, что ли? Вы второй год возитесь с ожившими мёртвыми животными, сидя в одиночестве в каком-то засекреченном погребе в полупустыне. Не зная, разрешат ли вам вообще отсюда хоть когда-нибудь уйти живым. Делаете дело. Ничего себе трусость. Где ваша жена, где ваш сын? Охраны над вами никакой, я вам не враг, что бы вы ни думали, воображали. Меня нет, сели в машину, да поехали. Но сидите и делаете. Водкой рот полощете.

— Это я как раз от страха. В том числе и «полощете». Я же вам объяснял: нельзя тут пить. Но хоть как плацебо...

— Нет, — сказал Житкур. — Нет, Леонид Юрьич! Страх у нас с вами иссяк на Гагуле. Я и про себя это знаю, и в вас это наблюдаю. Так что... Пейте смело. Только не рядом с животными. Чтобы не укусили.

— Да не заразны они, Кирилл. Не кино это ваше дурацкое. Как его...

— «Рассвет мертвецов». Мы не знаем точно.

— Да это кино же, фантастика! И ваши разлюбезные Стругацкие ничего такого не написали, а нормальные там у них ожившие мертвецы, пьющие.

— Вот примут там, — Житкур показал на трубку, — решение об институте, выделят средства, приедут сюда учёные и решат, заразные, нет. А мы с вами рисковать не будем. Нас у нас с вами только мы.

Зубарёв снова хмыкнул, подошёл к окну, поскрёб ложкой в миске, облизал её, глядя на стеклянный мир. Бросил ложку в миску, сходил в свою комнату, вернулся с экспедиционным чемоданчиком своим, положил его на стол, плотно уселся подле и принял вид человека в боевой готовности.