Книга В аду нам не рады, страница 5 – Сергей Жарковский

— Чёрт знает, что, так, — сказал Стругацкий, складывая и пряча платок, бывший хоть выжимай. — Давайте, товарищ старший лейтенант, ведите уж дальше! Надо же было предупредить, что так далеко, пораньше б явился… Да идите вы впереди, я не убегу никуда.

Старлей, ни слова не сказав, обогнул Стругацкого и рванул, и Стругацкий пошагал следом, крепко держась и за трость, и за перила. Сросшаяся рука немела, но с коленями в сравнение, конечно, не шла. Лестничная клетка была глухой, безоконной, освещалась настенными светильниками, ковровая дорожка под железным нечищеным прутком была как бы не третьего строка службы и пыльноватой вдобавок.

Долго ли коротко ли — поднялись на самый последний этаж, на площадку с вертикальной железной лестницей на чердак. С чердачного люка свисал чудовищный, похожий на медвежий капкан, висячий замок. Простенькие круглые часы над двустворчатой туманного стекла дверью показывали одиннадцать двадцать. Бухало в ушах, но старлей угадал прямо между ударами:

— Пришли, товарищ Стругацкий!

Вот и всё, почему-то подумал товарищ Стругацкий.

— Приготовьте документы, — сказал старлей. — Чуток опоздали. Прошу!

И распахнул дверь.

Стругацкий подчинился и попал в некий тесноватый и низковатый закуток. Стены закутка украшала пожароопасная лакированная рейка, модная у нас там, где победней. На потолке больше гудел чем светил двухсветный ребристый трубчатый прибор. Кроме двери на лестницу здесь было ещё две.

Та, что вела прямо по ходу, была обита всклень со стенами той же лакированной рейкой, и лишь тёмный зрачок глазка в небрежном квадратном пропиле на уровне усов Стругацкого выдавал её.

Дверь налево была намного интересней. Декорированная самоклеющимся шпоном с пузырями массивная стальная плита, а рядом с ней, на стене справа, в аккуратном ящичке плоский телефонный кнопочный аппаратик, а прямо над ней — дивно небольшая красивая телекамера с козырьком. Направленная прямо в душу всяк сюда вошедшего. Очень бы пошёл этой камере красный зрачок.

Никакой таблички.

И ни одного стула. Или хоть снарядного ящика. Один сплошной паркетный пыльный пол.

Старлей, заслонивши клавиатуру собственным телом, звонко щёлкал кнопками. Вводя секретный код. (И задвигались царственно в недрах железобетонных бункеров умащенные солидолом цилиндры, и, пыхнув солидно жёлтым пахучим паром, загудела драконьим ульем главная электронная машина, и на самых главных атомных часах начался обратный отсчёт.) А где паспорт-то мой опять, куда я его сунул, вдруг подумал Стругацкий. Как же неудобно без сумочки для документов! Юра прав, «ничего в руках, кроме трости», но паспорт-то куда я сунул?

Так. Спокойно. Паспорт, в нём повестка в форме «приглашения», членский билет, в портмонете^[3] пятьдесят рублей в шести бумажках, и «двушек»^[4] девять штук на всякий крайний случай, и валидола полжестянки, и нитроглицерин в трубочке. Сигареты, спички. Начнём обыск. Ксивы в боковом кармане куртки (чтоб выхватить по требованию моментально). Раз-два. Тут, вот они. Портмонет у души, за пазухой, с ним вместе и медицина. Три-четыре. Там, нащупаны. Полный полевой набор. Сигареты уже хрен знает, где, и плевать на них пока…

Пока Стругацкий возился, шмоная самое себя, задними мыслями думалось, что по логике пространственного ощущения эта закодированная стальная дверь ведёт-то наружу! Она же в наружной стене явно, тут же явно торец здания, с лестницы же очевидно было. (Или не очевидно?) Часы, значит, достучат, дверь откроется, телекамера кому-то покажет меня, где-то сверят изображение с фотографией в деле, несколько рук подпишут торжественный акт опознания — и вежливый старлей, скрипнув напоследок особенно громко, подпихнёт в спину... Пять-шесть этажей свободного падения до котельной с уютно гудящей топкой пронесутся незаметно. И пожалуйте бриться. Где упадёт эта стрела, там и похороните бедного Робин Гуда. Чёрт знает, что такое! Вот и спички, и расчёска тоже вот.