Книга В аду нам не рады, страница 39 – Сергей Жарковский

Вяткин честно следовал, и они оба скрылись в рассветной ноябрьской мути.

Примерно через десять минут к СПСВ-2 прибыли Вадим Свержин по армейскому прозвищу Верная Рука и охраняющий его младший сержант Симонян.

Сломанная драгоценная, бриллиантовая и яхонтовая правая рука Свержина была в гипсе под шинелью, левой он рулил на бегу, а фотоаппарат с целой половиной плёнки был под шинелью у Симоняна, чтобы он (фотоаппарат) не замёрз. Проезжая по диагонали через плац (бывший как ё*****е зеркало, хотя несколько человек с ломами уже кучковались у трибуны, ожидая команды колоть и рубить) оба по разу грохнулись, но ни сломанная рука, ни фотоаппарат инвентарный номер 2071 не пострадали. Падение доставило мёрзнущей злой солдатне удовольствие, ржание и выкрики «э, давай, гуси, б-бег-гом, э-э!» сопроводили Свержина и Симоняна до угла ЦИКЛа. Буквально все окна, выходящие на плац, были уже освещены, сиял прожектор над трибуной, отовсюду раздавались реверберации от боя ломов и скрежета лопат, но за ЦИКЛом, как было уже сказано, царили исконные сумрак и тишина.

Остановились, дыша и потираясь.

— Товарищ капитан, э? — сказал Симонян и заглянул в кибитуху. — Фотограф доставил. Никого, слушай, — сказал он Свержину. — Куда ушёл? Здесь был. За-*-**-сь! Бежали.

— Ара, объясни толком, что снимать? — спросил Свержин, тоже заглянув в кибитуху. — Чего меня дёрнули? Картошку жареную снимать?

— Э, что скажут, то и будешь. Сима приказал сюда, я доставил. Стой, жди. Придут, скажут. Тебя е**т вообще? Активный?

— Ара, не хами, а то я тебе кадык на дембель вырву. И поедешь.

Они были одни, Свержин был всего на полгода младше призывом, и Симонян не рискнул. Сплюнул, пробормотал «гуси оху**и», но невнятно и в пространство. Риторически, подумал Свержин. Я, типа, не расслышал. Не до того. Холодно-то как!

Стояли, постукивали сапогами. Оба не курили. Начали замерзать.

— Слушай, как ты так стреляешь, кто научил? — спросил, соскучившись, Симонян мирно, предлагая small talk. На хрен Свержину не упавший.

— Никто не учил. Получается, — ответил Свержин. Чистую правду, в которую ни один человек здесь не верил, и получалось иногда уместное, как сейчас, издевательство.

Симонян фыркнул, но обличать, то есть хамить — не стал. Помаявшись, предложил:

— Э, давай зайдём, дверь закроем, ждём? Тепло будет, нагреется.

— Ты же сказал — «место преступления».

— Не я сказал, Сима сказал.

— Погоди, вон идёт... кто-то, — сказал Свержин. — Что это?

— Э, я не понял! — сказал и Симонян.

К ним приближался лейтенант Вяткин. Собственно, устремлён лейтенант был не к СПСВ, он скользил, страшно спеша, мимо, в сторону казарм. И не просто он скользил, он волок за собой за ворот по льду тело в офицерской шинели, ехавшее легко и плавно. Увидев воинов, лейтенант долго тормозил, и затормозил.

— Помогите! — крикнул он странно звучащее в армии слово.

Свержин и Симонян кинулись к нему. Шинель у Вяткина была настежь, являя миру красный пуловер с оленями. Он тяжело дышал ртом, а шапки на нём не было. А тащил он бесчувственного Новожилова.

— Лейтенант, что случилось, а?! — спросил Симонян. Вяткин почесал пальцем глаз под очками. В замешательстве, что ли, думал, как объяснить ситуацию. Он был абсолютно гражданский человек — солдатам ничего объяснять не надо. Но он был гражданский, и он искал слова, а пока искал слова, он узнал Свержина.