Книга Любовь и годы. Вдали от Родины, страница 15 – Марина Павловская

— Пустяки, - мягко ответил Генрих.- Будем считать это утренней гимнастикой.

Иногда не хотелось никого видеть, и только врожденная тактичность не позволяла это показывать. Он лежал и с горечью думал, какой необычной жестокой стороной повернулась к нему жизнь, словно испытывая его силы и мужество.

8.

Лиля сама не знала, что побудило ее ухаживать за молодым бароном. Быть может, это была извечная бабья жалость, желание облегчить страдания пусть чужого, враждебного ей, но все же человека. Чем-то ее тронули его внимательные усталые глаза, глаза много видевшие и много пережившие. А может, просто соскучилась по любимому делу, которое так неожиданно прервала война.

Она терпеливо ухаживала за раненым. Рана на плече стала затягиваться и не вызывала больших забот, но нога была настолько изуродована, что больно было на нее смотреть. При перевязках Лиля старалась быть предельно осторожной, ведь приходилось массировать совсем свежие послеоперационные шрамы, чтобы восстановить в них кровообращение. Одна рана долго гноилась.

Процедуры офицер переносил весело, и только плотно сжатые губы выдавали его боль. Лиля не раз предлагала ему морфий, но он соглашался на укол всего пару раз, с легкой усмешкой потягивая коньяк или виски.

Барон Рутенберг действительно освободил Лмлю от всех домашних работ, чтобы дать ей время ухаживать за сыном. Девушка лишь прислуживала Бригитте, Гансу, сервировала стол. Все остальное время она отдавала Генриху. Утром Лиля приносила ему кофе, свежие газеты, затем делала перевязки, инъекции. Первое время офицер и обедал тут же в комнате. После обеда он отдыхал, читал книги, слушал приемник. Затем массаж, перевязки, уколы и опять перевязки и массаж.

Этот немецкий офицер оказался совсем не таким, каким представляла его себе Лиля. С ней Генрих был вежлив, приветлив, шутил и угощал фруктами и шоколадом. Девушка, правда, стеснялась его шуток, хотя они были доброжелательны, да и подшучивал он, главным образом, над своей беспомощностью. И все же поневоле приходилось разговаривать и рассказывать о себе.

Он был красив, этот молодой барон. Лицо его, правильных черт, было строгим, мужественным. Ласково смотрели темные, словно бархатные глаза, ранняя седина тронула виски. Обаятельная улыбка невольно покоряла, завораживала, и трудно было не ответить ему такой же улыбкой.

==

Недели через три, в феврале неожиданно приехал шеф Генриха, генерал Рейхенбах, чуть сутулый, седой, в сером штатском костюме. Рутенберг сам проводил его к сыну, где те долго, закрывшись, беседовали.

Для высокого гостя стол был сервирован саксонским фарфором. К обеду вышла Бригитта, в светлом платье, тщательно завитая. Генрих в длинном французском халате сел с краю, вытянув больную ногу, был весел и оживлен.

Прислуживала за обедом Лиля, в белоснежном фартучке, с наколкой в волосах. Девушка из-под длинных ресниц наблюдала за гостем. Она догадалась, что этот важный господин начальник Генриха, и прислушивалась к разговору за столом.

Генерал поздравил офицера с присвоением очередного звания и преподнес золотые нашивки оберштурмбанфюрера. Потом заговорили о военных событиях.

— Нет на земле силы, способной противостоять немецкой армии! – с апломбом говорил Рейхенбах.

— Да, но в России мы терпим большие потери, - вздохнул барон Рутенберг. – Эти русские проявляют неслыханное упорство.