Книга Имя Твоё, страница 96 – Ася Богданович

— Одежду какую-нибудь найдём, — ответил я спокойно. — Пропуск я сам выпишу.

Девушка молчала. Но по тому, как загорелись её глаза — осторожно, боязливо, по едва сдерживаемому волнению в её напряжённой позе, я всё понял без слов. Она хотела. Разумеется, хотела. За несколько месяцев в этих стенах человек может сойти с ума, забыть, что за окном существует мир, ветер, природа, обычная человеческая прогулка.

Я решил, что придумал хорошо.

— Герхард… — выдохнула она одними губами, почти беззвучно. Она произнесла моё имя так, словно каждое мгновение за стеной могли стоять чужие уши. — А если увидят? Я имею в виду… такие, как Маузер или…

— Это не твои заботы, — отозвался я равнодушно, почти рассеянно.

В этот момент в лабораторию бесшумно вернулся Коэн, неся в руках пробирки.

— Закончишь — и положишь мне на стол. Меня сегодня уже не будет, Ирины — тоже. Всё оставляю на твою ответственность.

Старик поднял глаза — и на миг замер, поражённый тем, что я назвал заключённую по имени. Но уже в следующее мгновение его лицо вновь стало непроницаемой, почтительной маской.

— Как скажете, герр Рихтер. — Голос его звучал ровно, без тени прежнего удивления.

* * *

Когда Ирина вышла из соседней комнаты — уже в пальто и платье, на ходу поправляя воротник, — я вдруг поймал себя на мысли: вот такой она, наверное, и была прежде.

Да, красивая. Не просто миловидная — нет, по-настоящему красивая, с той холодноватой, породистой красотой, которую ни с чем не спутаешь. Раньше я списывал резкость её черт на измождение, на голодную тень, что лежала на лице. А теперь стало ясно: это не следствие, это сама её природа. Высокие скулы, прямой, точно точеный нос, плотно сжатые губы — в них угадывалась воля. И взгляд — ясный, чуть надменный, как у человека, который привык смотреть в глаза и не отводить их первым.

«За ней таскался весь её институт», — мелькнуло у меня в голове, мысль эта пришла вместе с какой-то горьковатой ревностью. Умная, начитанная, да ещё с таким лицом. Конечно, вокруг неё вились кадеты, а может, и молодые преподаватели. А она, должно быть, отшучивалась легко, с холодком, отбиваясь от их вздохов и намёков, и с головой уходила в свои книги, в свои словари, которые были ей дороже любых ухаживаний.

Двумя пальцами ослабив воротник кителя, я бросил коротко:

— Поехали.

Машина заурчала тяжело, с надрывом — на выхоложенном воздухе мотор заводился неохотно, будто боялся покидать это место. У шлагбаума, на выезде из Гинке, выросла фигура часового; его дыхание вырывалось изо рта густым облаком пара, окутывая лицо белесой пеленой.

— Оберст-лейтенант! — рука взметнулась вверх отточенным, до скрежета автоматическим жестом. — Ваши документы!

Я сунул бумаги в опущенное стекло. Морозный воздух тотчас ворвался в салон, злым языком лизнув шею, и Ирина инстинктивно съёжилась, втянув голову в плечи.

— Кто с вами? — голос часового звучал безразлично, устало, будто он задавал этот вопрос в сотый раз за день.

Я подал пропуск — с грифом, с печатями, с той тяжёлой весомостью, которая не терпит лишних слов. Часовой скользнул глазами по строчкам; взгляд его на мгновение задержался на слове «переводчик», а ниже: «заключённая 45611». Он молча кивнул второму охраннику, что стоял у будки, безучастный, как изваяние. Тот, не удостоив нас даже взглядом, с каменным лицом обошёл «Опель» по кругу, заглянул в багажник. Где-то сзади сухо, металлически щёлкнул затвор.