Книга Имя Твоё, страница 80 – Ася Богданович

Детское, почти забытое чувство радости, чистое и щемящее, наполнило душу и согревало её изнутри. Снег медленно кружился в жёлтых кругах света под лагерными фонарями, и за несколько часов создал на земле идеальное, нетронутое покрывало — ни один сапог, ни одна колонна ещё не успели изуродовать эту первозданную белизну.

Я вышел на порог, закурил. Смотрел на эту картину — тихую, почти святую — и чувствовал себя по-настоящему счастливым. Наверное, впервые за долгие месяцы.

Завтра… Завтра она перейдёт на завод. И я буду видеть её каждый день. Больше не надо будет изворачиваться, выдумывать причины, чтобы позвать её, ловить украдкой взгляд, когда стою с другими офицерами, притворяясь, что не знаю её.

Вернувшись к себе, я принял длительный, почти ритуальный душ, тщательно побрился, пока кожа не стала гладкой, и надел чистый, тщательно выглаженный мундир. Мне отчаянно хотелось выглядеть хорошо — может быть, хоть немного сгладить эти морщины у глаз, эту первую, предательскую седину у висков. Ведь у неё вся жизнь только начиналась, а у меня уже была прожита изрядная часть. Но я так хотел стать частью этой новой жизни. Её жизни.

Я ведь тоже имел право на счастье... Право, которое, казалось, давно и навсегда было вычеркнуто из моей биографии. Но сейчас это право настойчиво стучалось в виски, горячее и неоспоримое. Стучалось яростно, отчаянно, вопреки всему.

Сегодня у меня был настоящий пир: я разложил на столе кусок копчёной колбасы, хлеб, нашёл даже банку шпрот. Вино — креплёное, терпкое — всё ещё оставалось в графине. И даже немного яблок дал мне лично Гаудер.

Выйдя на мороз, я нашёл Деница. Утратив желание доверять кому бы то ни было, я попросил его тихонько позвать её. Дениц кивнул и тотчас исчез в вечерней мгле, сгустившейся между бараками.

Я стоял на пороге, сердце тяжело и гулко колотилось в груди. От волнения я вновь зажёг сигарету — пальцы слегка дрожали.

И тут я увидел: Дениц возвращался один. Он шёл быстрым, почти беглым шагом, неестественно озираясь через плечо. Приблизившись почти вплотную, он пригнулся и тихо, едва ли не в самое ухо, прошипел:

— В бараке её нет. Староста сказала — забрали офицеры на день рождения. Её и ещё восемь женщин.

Сигарета выпала из неподвижных пальцев и угасла в снегу с коротким шипением.

Я развернулся и, не проронив ни слова, быстро зашагал в сторону казарм. Снег скрипел под сапогами, словно крошились кости.

— Герхард, — сзади доносился запыхавшийся голос Деница, его шаги торопились за мной. — Герхард, только не делай глупостей…

Я молчал. В голове гудела одна мысль, настойчивая и ясная: «Пристрелю. Пристрелю Маузера, как бешеную собаку».

И тут я осознал, что вышел без оружия. Кобура осталась на стуле в спальне. Руки сжимались в кулаки, я был готов задушить его голыми руками, но холодный разум шептал: с пистолетом будет вернее.

Я резко развернулся, Дениц, как тень, преследовал меня.

— Отстань, Дениц! — рявкнул я на него, не оборачиваясь.

Вернувшись, я пристегнул кобуру к ремню, почувствовав привычную тяжесть «Вальтера» у левого бедра.

— Ты зачем взял пистолет? — Дениц стоял в дверях, его лицо было серым от тревоги.

Я двинулся обратно к казармам.

— Если ты его застрелишь, — голос Деница стал тише, но от этого только острее, — тебя ждёт трибунал. А её — смерть. Сразу. Надо поступить хитрее, Герхард. Хитрее.