Книга Имя Твоё, страница 58 – Ася Богданович

Возможно, она и сама строила иллюзии, будто способна меня изменить. Подобное обычно тешит женское самолюбие… Так бывает, когда женщина выходит замуж за пропойцу в надежде его исправить, но чаще он начинает пить ещё ожесточённее, ибо прежняя слабость превращается в запретный плод.

Думая об этом, я почти кожей чувствовал, как моё старое, ледяное нутро снова заполняет меня — вытесняет последние остатки смятения, жалости, всего, что делает человека человеком. И это было… странно приятное, до боли знакомое чувство. Свобода от моральной ответственности. Господи, какое же это упоительное ощущение: стоит мне коснуться дна — а под ним окажется ещё один уровень, ещё глубже.

Было уже светло, и из окна открывался вид на плац — огромный, вытоптанный до земли пятак, опоясанный колючей проволокой. И в этот момент поднялся осенний ветер — внезапный, яростный шквал. В самом центре этого хаоса, пригнувшись, двигалась цепочка заключённых — тёмные, почти бесформенные фигуры в робах. Они тащили на самодельных носилках что-то тяжёлое, металлическое, что звякало и скрежетало на ветру. Ветер бил им в лицо, не давая вздохнуть. Один из них, невысокий, тщедушный, не удержал ношу и рухнул на колени, закрывая лицо руками.

Охранники, двое рослых парней в грязной форме, отреагировали мгновенно. Один из них что-то крикнул, его голос утонул в завывании ветра. Второй, недолго думая, с размаху пнул упавшего сапогом в живот. Тот беззвучно сложился пополам и замер, прижавшись к мокрой земле.

Я на секунду отвернулся, взглянув на свою руку, сжимавшую кружку. Руки побелели. Внутри всё застыло, превратилось в тот же холодный, плотный металл, что тащили на плацу. Чувства не было. Ни гнева, ни жалости. Лишь пустота, зияющая, как прорва. Я поставил кружку, достал из кобуры пистолет. Холодная рукоятка привычно легла в ладонь. Щелчок снятого предохранителя прозвучал оглушительно. Я вышел на улицу, и ветер тут же хлестнул меня по лицу, как будто чья-то рука. Я подошёл к упавшему заключённому и, не целясь, почти не глядя, с короткой дистанции нажал на курок.

Выстрел вышел неудачным, срывным. Не чистый хлопок, а какой-то мокрый, рвущийся звук. Тёплая жидкость брызнула мне в лицо и на рукав. Вдалеке заметил Деница: он наблюдал за картиной, а потом многозначительно покачал головой.

Вернувшись в комнату, я поднёс ладонь к носу: отчётливый, тошнотворный запах железа и соли. Я вдохнул его глубже.

Я тщательно вымыл руки, с особой методичностью протирая кожу между пальцами. Вода в раковине сначала окрасилась в бледно-розовый цвет, расплывающийся причудливыми разводами, а затем постепенно стала прозрачной. Я вытер руки полотенцем, оставив на ткани едва заметные влажные следы.

Я вернулся к окну, взял остывшую кружку и отхлебнул. «А кофе-то дрянной», — промелькнуло в мыслях.

За окном заключённые, сгорбившись, потащили тело застреленного мною еврея к крематорию.

Первым делом, едва переступив порог завода, я отдал распоряжение:

— Перевести заключённую под номером 45611 на работы к дальнему резервуару. Пусть таскает воду там.

Я сел за стол, механически раскрыл папку с вчерашними отчётами. Цифры и строчки плясали перед глазами, не желая слагаться в смысл. Я с силой отодвинул бумаги.

Мысль — отточенная, холодная — вонзилась в сознание: она умрёт здесь. Очень скоро. Болезнь или голод довершат дело. Нужно лишь больше не встречаться с ней. Не называть её имени. Не позволять ей становиться реальностью. Тогда всё кончится. Исчезнет, словно ничего и не было. Я был абсолютно убеждён, что смогу забыть.