Книга Имя Твоё, страница 42 – Ася Богданович

— Поэтому ты здесь?

— Да, — ответил я тихо.

— Это можно вылечить?

— Нет, — бросил я, глядя ей прямо в глаза. — Нервов нет. Кулак почти не сжимается. — Я опустил взгляд на своё искорёженное запястье. — Тебе жаль меня? — спросил я после молчания.

— Да, наверное, — тихо ответила она.

— Я не хочу, чтобы меня жалели. Если больше ничего нет, кроме жалости, то лучше не будем продолжать эту тему.

— Ну, ты же пожалел меня, — она не поднимала глаз.

— Это другое.

— Что другое? — её голос внезапно зазвучал твёрже. — Твоя жалость выглядит снисходительно, а моя — унизительно? А причина лишь в том, что у нас сейчас разное положение.

Ирина сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Но в той, другой жизни, я такой же человек, как и ты. Это офицерское звание и все твои регалии там ничего не значат. Но сейчас… сейчас я в таком положении, что приняла твою жалость. Чтобы спасти свою жизнь и жизнь девочек, с которыми я делюсь едой в бараке.

— Я понимаю, — кивнул я, выдержав паузу. — Хотя другие на твоём месте были бы рады этому.

— Ты упрекаешь меня сейчас?

— Нет, — я мотнул головой, резко, почти грубо. — Не хотел я этого говорить.

Мы помолчали. Пламя продолжало трещать, освещая её профиль.

— Хорошо, — внезапно сказала она. — Покажи, как сжимается рука.

И она протянула свою руку — маленькую, бледную, с тонкими пальцами и выступающими костяшками — к моей неподвижной кисти. В груди бешено заколотилось.

Я замешкался, пытаясь понять — не насмешка ли это. Но её рука всё ещё была протянута ко мне.

Медленно я протянул свою… и сжал её ладонь. Кожа оказалась прохладной и удивительно нежной, будто даже лагерный труд не смог полностью стереть её хрупкость.

Не сводя с неё глаз, я притянул её руку к своей груди, чувствуя сквозь ткань мундира лёгкий холод её кожи и тонкое биение пульса на запястье. В этот миг расстояние между нами стало таким маленьким, что я различал каждую ресницу, её дыхание на губах, едва заметную дрожь в уголках глаз.

Она не отстранилась сразу. Секунду, другую её ладонь оставалась на моей груди. Потом она подняла на меня взгляд — глубокий, бездонный, — и мягко высвободила свою руку. Её пальцы выскользнули из моих, оставив лишь призрачное ощущение.

Случившееся потрясло меня. Не её слова — а то, как всё во мне вдруг перевернулось. Я сидел, глядя на её склонённую голову, на тёмные волосы, и вдруг подумал: как хорошо, что всё шло своим чередом. Что я не потребовал от неё постели. Не приказал, не напомнил, кто здесь главный. Сейчас, в этой тишине, я остро, почти мучительно понял: это прикосновение было дороже всего. Потому что оно было настоящим. Настоящим, чёрт возьми!

Когда Ирина собралась уходить, я решил проводить её взглядом до самого барака. Она вышла следом за мной и на секунду замерла, поправляя воротник телогрейки. Ночной воздух насквозь пропитала сырость, ветер приносил с собой запах мокрой земли и последней листвы. Крупные редкие капли стучали по крышам бараков, застилая грязный лагерный двор мерцающим влажным покровом.

В лужах заиграли отражения немногочисленных огней, превращая унылый пейзаж в странную, зыбкую картину. Дождь смывал пыль с колючей проволоки, и та мгновениями сверкала, словно украшенная бриллиантами. В этом неестественном для лагеря умиротворении было что-то тревожное — как будто сама природа пыталась смыть грехи этого места.