Книга Имя Твоё, страница 112 – Ася Богданович

* * *

Ирину хотелось увидеть нестерпимо. Я почти бежал по коридору, сапоги гулко отбивали дробь по бетонным ступеням на второй этаж.

Но у самой двери мне пришлось замереть как вкопанному. Сквозь дерево доносились голоса. Её голос — но не тот, привычный мне, сдержанный и осторожный, а лёгкий, текучий, окрашенный живыми интонациями, каких я никогда не слышал. И другой — молодой, мужской, не принадлежавший Коэну. Они разговаривали. Не шептались, не обсуждали работу. Они… беседовали. Послышался сдавленный смешок — её смех. Короткий, искренний, будто сорвавшийся вопреки всем законам этого места.

Меня словно окатило ледяной водой. В ушах зазвенело. Они звучали как обычные люди. Счастливые. Так она никогда не говорила со мной. За дверью существовал чужой мир, в котором я был не нужен. Ревность — острая, душащая — впилась в горло когтями, мгновенно затмив и тоску, и усталость.

Я не мог разобрать слов. Да и не пытался. Мучительное нетерпение сменилось яростным, слепым порывом. Я резко толкнул дверь.

Девушка стояла у лабораторного стола, среди пробирок. На её лице ещё не успела стереться лёгкая, оживлённая улыбка. Рядом, слишком близко, — тот самый молодой еврей, которого я отобрал на плацу. Худой, похожий на испуганного кролика в чересчур просторной робе, но сейчас в его позе читалась какая-то неестественная для этого места расслабленность.

Ирина взглянула на меня. В глазах её мелькнуло что-то похожее на умиление — тёплая, мимолётная искра от моего появления. Но она тут же заметила моё состояние, поняла, какую картину я застал в полумраке лаборатории, и улыбка медленно сползла с её лица.

Молодой еврей метнул на меня взгляд — короткий, полный животного, первобытного ужаса, — и глупо поклонился. Его затрясло.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я, глядя на этого тщедушного в упор.

Очкарик заикался, глотая слова.

— Простите, господин директор… Я лишь помог отнести ящик с пробирками из цеха… Буквально на минуту задержался… Клянусь вам…

— Согласно правилам завода, — перебил я, голос мой прозвучал ровно, почти спокойно, — тебе запрещено здесь находиться. За нарушение распорядка положен расстрел. Спускайся вниз. Сейчас я отдам распоряжение.

Ирина метала взгляд между мной и этим несчастным идиотом. Её глаза расширились, она шумно, со всхлипом сглотнула воздух.

Еврей опустил голову. На мгновение его взгляд встретился с Ирининым, а потом он бесшумно, как тень, вышел из лаборатории. Дверь за ним притворилась почти неслышно.

Мы остались одни.

Я медленно, со странной, пугающей неторопливостью подошёл к столу. Ирина не шелохнулась — только следила за каждым моим движением. Её дыхание сделалось мелким, поверхностным.

Мой взгляд скользнул по столешнице. Склянки, колбы, какой-то забытый инструмент… И тут я нашёл её. Засушенную розу.

Я взял цветок. Хрупкий, высохший стебель жалобно хрустнул в пальцах. Я повертел розу перед собой, многозначительно кивая собственным мыслям, чувствуя, как внутри всё закипало чёрной, густой пеной.

— Герхард, — голос Ирины дрогнул. — Ты не поступишь так.

— Решила, что можешь мне советы давать? — процедил я сквозь зубы.

— Нет…, — прошептала она, и губы её побелели. — Я лишь прошу…

Я не дал ей договорить.

Всё, что копилось за эти дни — страх за неё, унижение от Мильха, тяжесть того, что предстояло сделать, грязь дороги, этот проклятый дым из труб, эта дикая, щемящая тоска — всё вырвалось наружу в одном слепом, невидящем движении. Я взмахнул рукой и сбросил со стола стойку с пробирками. Те самые пробирки, которые она, вероятно, только что вымыла.