Книга На задворках Империи, страница 93 – Мария Самтенко

Кстати, сначала я подумала, что моего отца как раз убила княгиня. У нее был и мотив, и возможность, и необходимая для этого решительность. Только она не общалась с отцом Никоном и ничего не стала бы ему рассказывать. Зачем? У княгини был друг, отец Михаил, священник из Екатеринодара, он был в курсе ее дел и семейных проблем. Ему она могла бы рассказать про убийство, но не отцу Никону.

Зато отец Никон был духовником моего отца. Но ведь и вашим, дядя, тоже? Он не стал обсуждать убийство в церкви, позвал вас на прогулку, и там вы повздорили. Ударили его. Он упал, и вы засунули тело в вентиляционную шахту галереи Конради, чтобы он там задохнулся. И все снова стало хорошо. А потом настал черед княгини.

— Я не убивал твою мать, Ольга, – внезапно оживает Реметов. – Я любил ее.

Нет, это уже не индийское кино и не бразильский сериал. Это Шекспир!

— Знаете, я вам верю. Думаю, когда княгиня погибла при родах, вы решили, что это Господь покарал вас за грех братоубийства. Забрал жену и ребенка. Вам надо было сразу идти в полицию и писать чистосердечное признание, а вы пошли к священнику. Только на этом месте уже был отец Михаил, духовник княгини и очень близкий для нее человек. Он был в курсе ваших… наших семейных дел. И когда вы начали исповедываться, рассказывая про убийства – думаю, вы не называли имен, вы же не идиот – он сразу все понял. Вызвал вас на откровенный разговор. Я думаю, отец Михаил сам выбрал место встречи. Беседка на скале Петушок недалеко от того места, где нашли тело отца Никона. Я уверена, что отец Михаил хотел убедить вас пойти в полицию и во всем признаться. Но вы решили сбросить его со скалы.

В горле пересохло, и я нахожу на столе свою чашку с недопитым чаем. Делаю глоток. Без варенья горчит.

— Ольга Николаевна, – светлость осторожно касается моего запястья. – Я уверен, Борис Григорьевич не хотел убивать отца Михаила. Он же не какой-то маньяк. Это получилось случайно. Правда?

Степанов смотрит на Реметова с состраданием. А вот Елисей Иванович – я вижу – едва сдерживается, чтобы ничего не прокомментировать.

— Я хотел во всем признаться. Но кто бы позаботился о детях? Марфа? Все трое, или даже четверо, вместе со Славиком, отправились бы в сиротский приют. Отец Михаил настаивал, а я… не сдержался. Я стал кричать, что дети княгини станут сиротами, и мой дар, дар ветра, вышел из-под контроля. Отца Михаила просто смахнуло с той проклятой скалы!

— Но он вас не сдал, – тихо говорю я. – Пожалел и сказал, что упал сам. Не знаю только, вас или нас, детей княгини.

— Хороша жалость, оставить детей на убийцу! – а это уже Елисей Иванович. – Уж лучше в приют!

Реметов вскакивает с табуретки:

— Я не хотел никого убивать! Вообще никого! Я любил твою мать, Ольга, и все делал ради нее! Забрал Славика, только чтобы она не узнала! Но когда она забеременела второй раз, это все равно всплыло, сболтнула эта дура Марфуша, и княгиня полезла искать следы! Залезла ко мне и нашла это проклятое свидетельство, как и ты! Вот это в тебе от нее, а больше ничего! Если бы ты родилась мальчиком… или хотя бы с характером матери... вздумала показывать характер в двадцать, да где ж он у тебя раньше-то был?!

— Сядьте, Борис Григорьевич! – это Елисей Иванович. – Успокойтесь!

— Нет, спасибо! Успею насидеться, вашими стараниями! Ольга, послушай, ты зря в это сунулась. Ты пожалеешь.