Книга Конец партии, страница 76 – Мария Самтенко

«С поднятым флагом».

Да, с поднятым флагом, потому что мы не сдаемся, умираем, но не сдаемся. Нужно только узнать фамилию командира, это важно. Я должна… что я должна?

Запомнить.

Иногда это все, что мы можем. Для них.

— Ольга, тише, тише, лежите, — звучит нервный голос императрицы, которая вдруг оказывается рядом со мной. — Кажется, вы сделали все, чтобы убиться об фрицев с гарантией.

— Это ерунда, — шепчу я, пряча глаза от обжигающе-белого неба. — Плевать я на них хотела… как звали наших? Флаг… кто поднял флаг?

Илеана уползает выяснять, а я снова соскальзываю в забытье. Но полежать спокойно и тихо не удается, снова будит пронзительный голос:

— Ольга! Не спите, мать вашу!..

С минуту Илеана просто ругается как сапожник, мешая русские ругательства с незнакомыми, видимо, румынскими.

С трудом дождавшись паузы, я спрашиваю:

— Фамилии?.. вы узнали?..

— Разумеется, Ольга, — голос Илеаны Румынской кажется ледяным, но ее лица я не вижу, оно размывается у меня перед глазами. — Капитан сторожевого корабля «Туман» Лев Шестаков погиб в бою. Флаг поднимали радист Константин Блинов и рулевой Константин Семенов. Они оба выжили. Так что вы тоже, Ольга, ведите себя прилично и не вздумайте тут…

Голос императрицы стихает.

«Не вздумайте». Вот и гадай, что именно она решила мне запретить! Ну, это не так важно, наверное.

Северный ледовитый океан такой холодный, а небо над ним белое-белое. Настолько, что стоит открыть глаза, их жжет этой ослепительной белизной. Дышать тоже почему-то больно, сначала. Но все проходит, когда наступает беспамятство.

И беспамятство проходит тоже — исчезает в мгновение ока, когда я слышу знакомый встревоженный голос:

— Оленька!.. тише с ней, тише, пожалуйста!..

Степанов! Его-то как сюда принесло? Он же был на Дальнем Востоке! Вот тут-то я распахиваю глаза, ищу взглядом светлость: он? Точно? Не галлюцинация? Правда?

Но это действительно светлость: черная куртка, непокрытая голова, похудевшее, потемневшее лицо.

В прозрачных глазах Степанова тревоги больше, чем радости, и я понимаю, что должна взять себя в руки и объяснять:

— Там… там были фрицы… но… это ничего! Я… я в порядке! Просто не смогла сидеть и смотреть!..

Его отпускает, и это заметно. Глаза теплеют, из взгляда уходит боль, сменяясь осторожной надеждой и счастьем.

И светлость с облегчением улыбается перед тем, как сказать:

— Знаете, Оленька, я почему-то совершенно не удивлен!

Осматриваюсь: я лежу на скамейке в каком-то обшарпанном коридоре с зелеными больничными стенами, рядом стоит Степанов в расстегнутой куртке поверх обычной солдатской гимнастерки, а вокруг, и на скамейках, и просто на полу, сидят и лежат продрогшие и смертельно уставшие моряки — русские и английские, вперемешку.

Состояние… терпимое, в общем-то. И знакомое. Сколько раз я ловила выгорание дара, оно всегда ощущалось примерно одинаково, отличалась только выраженность симптомов. По уровню паршивости мне сейчас как после форсирования реки Белой в Бирске вместе со Славиком. То есть выспаться, отдохнуть, несколько дней не применять дар, а потом все наладится.

Но это, на самом деле, не важно. Главное, светлость рядом, живой и даже условно-здоровый! Мне становится легче уже от этого.

— Рад, Оленька, что вы очнулись, — тем временем говорит Степанов. — Мы в госпитале в Мурманске, в приемном покое. Вас доставили сюда вместе с ее величеством прямо с корабля. Я нашел вас пять минут назад, и уже собирался настаивать на том, чтобы врач занялся вами немедленно.