Книга Новая хозяйка старой фабрики, страница 136 – Елена Романова

Все, что он делал, было продиктовано заботой обо мне.

Он отложил документы и притянул меня к себе плотнее.

— Хотел бы я сказать, чтобы ты сильно не горевала обо мне, Ив, если я погибну, но я страшный эгоист, — усмехнулся он, разворачивая одеяло и любуясь моим телом. — Я хочу, чтобы ты плакала обо мне…

— Каждая моя слезинка обойдется очень дорого, Корнуэлл, — я положила ладони на его плечи и прильнула к нему.

— Дорого? Сколько, Ив? — самодовольно спросил он, собирая в кулак мои волосы и пропуская сквозь пальцы. — Я компенсирую тебе и те слезы, которые ты прольешь, когда я буду уезжать. И те, которыми ты щедро пропитаешь подушку, думая обо мне ночами.

Тогда я разбогатею, наверное.

Как бы он ни ерничал и сколь черствой я не была, я понимала — не хочу терять его ни на день, ни на час, ни на минуту.

Но прошло и двух недель, и все то, о чем он говорил, сбылось.

Ранним утром я вышла, чтобы проводить его в дорогу.

Солнца в столице давно не было. Над Сольвером висели тяжелые свинцовые облака, а ветер дул промозглый и колючий.

Как и подобает жене, я спустилась с крыльца, и Кристиан подошел попрощаться. Он молча снял перчатку и коснулся моей щеки прохладными пальцами, стирая слезинку.

— Вот и первая, — ласково произнес он и склонился, ловя ее губами. — Прибереги остальные. Каждая — сокровище.

До чего же иногда меня распылял его юмор. Его ироничное и снисходительное ко мне отношение. Несмотря на правду, которую он обо мне знал, он был старше меня на двадцать лет — и порой он относился ко мне соответствующе.

— Ты помнишь, к кому ты должна обращаться в случае проблем? — спросил, сменив тот на серьезный и требовательный, и, дождавшись моего «да», произнес: — С Оракуном есть сообщение. Пиши мне.

А потом он сжал мои пальцы, склонился и прошептал мне на ухо:

— Сообщи, как узнаешь, что ждешь ребенка.

А потом он уехал, а я все также стояла на чертовом крыльце, пока Таша не накинула шаль мне на плечи, словно разбудив меня.

— Он вернется, — сказала она. — Он души в тебе не чает, Ивушка.

Я вернулась в дом и долго сидела в гостиной, согревая ладони у камина.

Всю ночь после я проворочалась. И как назло, вновь ударили морозы. За окном до рассвета все ныло и стенало, обрушивало на окна снег и трясло дом, точно нас настиг ураган.

А утром, когда я усадила Марису за стол и вручила ей ложку, Радим и конюхи притащили в дом щенка — едва живого, кучерявого и черного. Радим вытащил его из-за пазухи, показывая мне.

— Ночью во дворе ощенилась сука. Поглядите! Сама сдохла, три ее щенка замерзли. А этот целехонький! Видимо, это Дотса отродье! Вон как похож!

Я вверила Марису няне, взяла кучерявое безобразие на руки — щенок был холодный, дрожащий и вялый. Завернув его в детское одеялко, я попросила корзину и вскоре в гостиной собрались служанки, которые притащили молоко, и напоив малютку, уложили его в корзину, словно дитя, и поставили ближе к камину.

— Это кобель, — сказал Радим. — Вот бы отвезти его в Фавру. Из него бы вышла хорошая пастушья собака.

К удивлению, по Фавре я успела соскучиться. По конным прогулкам, лугам и дождливому небу, по невероятному запаху с полей, по черному лесу и хмурому Берну.

— Что теперь будет, Ив? — спросила Ташка.

Что будет?

Теперь все суконные фабрики перешли под мое управление.