Книга Старшая сестра его величества. Жизнь, страница 36 – Алёна Цветкова

Я рассмеялась. Очень уж смешной был мужичок. Гордый.

— А бабка-то моя рычала, почто, мол, девицу с собой на ярмарку таскаешь. А оно вон как вышло! Как увидел зятек мой будущий дочку-то, так дар речи потерял. Три часа стоял, глаз не отводя. А потом познакомиться подошел. Как полагается, не к девице, а к отцу. Поговорили мы с ним, он и руку мне пожал. Не побрезговал.

Мужичок говорил и говорил, по кругу. Расхваливая свою предусмотрительность, дочку-красавицу, зятя, их счастливую семейную жизнь и перспективы породниться с купцами у внуков.

Я делал вид, что слушаю, а сама временами выключалась, засыпая под теплым тулупом. Блаженное тепло расслабляло, принц крепко спал, положив голову мне на колени. Я давно залезла в телегу с ногами, потому что боялась выпасть на ходу.

В какой-то момент я перестала слышать монотонный, убаюкивающий голос крестьянина и заснула, под тихое покачивание и скрип тележного колеса.

Пробуждение было резким, как будто бы кто-то толкнул меня под локоть. Я вскрикнула и открыла глаза. Испуганно, приподнялась на руках, откидывая накрывающий нас с братом полушубок, и заметалась взглядом по сторонам, стараясь понять, что же разбудило меня.

— Ты чего? — тихий смех мужичка-возницы, — чего испугалась?

Вокруг все было по-прежнему безмятежно. Тракт, лошадка неопределенной масти, телега, крестьянин с пышными усами…

— Заснула ты, — сообщил мне дядька Кирк, — замаялась, поди ж, в дороге. И не стал будить. Все равно ж в город к вечеру только приедем.

— Простите, — хрипло ответила я, — наверное, сон страшный приснился…

— Бывает, — качнул головой дядька, — небось пить хочешь? — спросил он и не дожидаясь ответа, кивнул на мешок, лежащий на противоположном краю телеги, — возьми. Там квас в крынке, хлеб, сало, да лучок. И сынишку буди. Пусть тоже поест.

В ответ мой желудок выдал такую руладу, что дядька Кирк усмехнулся в усы.

— Спасибо, — искренне поблагодарила я крестьянина и потянула мешок к себе.

Руки тряслись. От близости еды живот скрутило, а голод стал невыносимым. Я быстро достала завернутую в тряпицу половину каравая темного, ржаного хлеба с плотной глянцевой корочкой и рыхлой ноздреватой мякотью. Пахло от него так, что закружилась голова и рот наполнился слюной. Ловко покромсала хлеб на длинные толстые ломти ножом, лежащим там же в мешке.

Разложила ломти на тряпице и сунула руку в мешок, нащупывая небольшой, с ладонь, кусок сала, завернутого в холстину. Белое, с легким сливочным оттенком, перечеркнутое прослойками темного, розовато-бурого мяса, облепленное по краям кристалликами грубой серой соли, и пластинками чеснока… резала я его отстранившись и стараясь не дышать.

— Мам? — открыл глаза мальчишка, когда его ноздрей коснулся божественный аромат нашего будущего обеда. Он впился взглядом в куски хлеба и сала, которые уже лежали на тряпице. — Это нам?

— Тише, малыш, — шепнула я, стараясь не уронить обильно текущие слюни на импровизированный стол, — подожди немного. Дядька Кирк с нами поделился.

Я дорезала сало тонкими пластинками, разложила их на ломтях хлеба, а сверху украсила бутерброды перьями зеленого лука. Натюрморт получился, что надо. Глаз не отвести.

Я взяла самый большой ломоть и протянула вознице:

— Дядька Кирк…

Он довольно хмыкнув принял у меня огромный бутерброд и с хрустом откусил почти половину.