Книга Тыквы вянут - где жених?, страница 2 – Эва Морей

Тыква осталась лежать в грязи там, куда я её оттолкнула. Я старалась на неё не смотреть.

Хоронили бабушку на закате, на маленьком кладбище прямо за домом - там, где поле граничило с редким леском. Здесь было наше родовое кладбище - Полыновых всегда хоронили тут, а не на общем деревенском погосте.

Бабушка упокоилась среди огромных валунов, надписи на которых уже стёрлись от времени. Здесь лежали все наши предки по женской линии, мужчины в семье ведьм традиционно не задерживались. Моей мамы тоже здесь не было. Когда я была ещё совсем малышкой, она отказалась от дара и ушла, оставив меня с Аграфёной.

Я стояла над свежей землёй одна – если не считать Прохора, да отца Ефима, который бормотал что-то из молитвенника. Вид у него был такой, будто сам не до конца понимал, положено ли отпевать ведьму. Но в итоге решил, что хуже точно не будет. Больше никого не было. Мы с бабушкой были единственными родственницами друг для друга.

— Любила она тебя, Марта, - сказал вдруг Прохор, будто прочитал мои мысли. – Хоть и отослала подальше.

— Ты хорошо её знал? - спросила я, не отрывая взгляд от рыхлой земли.

— Тут все её знали. – Он замолчал на секунду. - Только не всем она нравилась. Ведьма всё-таки.

Отец Ефим захлопнул молитвенник с явным облегчением, прерывая наш увлекательный диалог. Духовная часть церемонии закончена, пора было приступать к менее возвышенной части.

Севастьян Ильич, деревенский нотариус, усадил меня напротив своего стола, заваленного бумагами и принялся монотонно зачитывать завещание.

— «Я, Аграфёна Полынова, будучи в трезвом уме и твёрдой памяти, изъявляю свою волю. Дом со всей обстановкой, тыквенное поле за домом, полное собрание кулинарных записей - переходят внучке моей, Марте Полыновой…»

Я кивнула. Логично: другой родни не было, да и кому нужен деревянный домик с полем шикарных оранжевых тыкв.

— «…при условии, - Севастьян Ильич сделал паузу, поправил очки и зачем-то откашлялся, - что к празднику Урожая внучка моя найдёт себе пару. Иначе поле придёт в упадок и захиреет безвозвратно, о чём я, Аграфёна Полынова, ответственно предупреждаю. Марта, я не шучу».

Севастьян Ильич замолчал, подняв на меня свои водянистые глаза. Он явно ждал от меня каких-то реплик, но слова застряли у меня в горле. Это что, шутка какая-то? Хотя нет. Бабушка сказала, что не шутит. Что происходит?

— Простите, - выговорила я наконец. – Что я должна найти?

— Пару, - терпеливо повторил нотариус, поправляя очки на носу - К празднику урожая. Иначе поле захиреет.

— Это шутка. У бабушки было специфическое чувство юмора. – я сама не верила в то, что говорю. Но где это видано вообще? Чтобы бабушка заставляла внучку пару искать.

— Возможно. – Он безразлично пожал плечами. – Но формулировка юридически включена в документ как условие вступления в права наследования.

— То есть если я не найду… кого-то… поле не просто завянет, но у меня его заберут?

— Верно. После праздника урожая.

— А если я его продам? До праздника урожая, естественно, - я закусила губу, осознавая в какую дырку деревенского туалета угодила.

Он пролистал бумаги и тихо хмыкнул.

— Отдельным пунктом: поле не подлежит отчуждению до истечения указанного срока. Ваша бабушка была очень… обстоятельна. – Севастьян Ильич сложил листки друг на друга и снова выжидательно уставился на меня.