Книга Акцентор, страница 31 – Вероника Десмонд

— Не… трогай меня. Зачем ты это делаешь?

Я едва сосредотачиваюсь на его губах, поэтому он дублирует слова, говоря в самое ухо, а затем возвращает мне слуховой аппарат:

— Я хочу получить ответы, маленькая мышка.

— Какие ответы? Господи, я отвечу на все, что ты захочешь.

— Почему ты ненавидишь себя, Элеонор?

Я прикусываю губу и закрываю глаза.

— Это неправда.

— Маленькая одаренная девочка с паническими приступами. Разве это не привлекательно? – его тон становится пугающе монотонным.

— Прекрати.

— Есть причина, по которой у тебя случаются эпизоды деперсонализации?

Нет.

Мрачная атмосфера так душит, что я начинаю задыхаться.

Я отчетливо помню, как пообещала себе, что никогда больше не заговорю об этом.

Обычно приступ происходит во время моих выступлений… точнее попытки сделать хоть что-то, однако для других все выглядит не иначе как банальная боязнь сцены.

Я ненавижу, когда мир начинает ощущаться, словно в тумане. Это похоже на острое чувство оторванности, как будто время проходит сквозь меня. Мои учителя любят напоминать о том, что я вундеркинд, который каким-то образом умудрилась растерять свой талант. Жалость… вы знаете, насколько она отравляет?

Кроме психотерапевта, никто, ни одна живая душа, даже мой отец не знает об этом.

Так как, черт возьми, у него получилось достать до самого дна?

— Хватит.

Он поворачивает барабан на револьвере и надавливает на спусковой крючок, все еще держа в плену мою руку. Мое сердце останавливается.

— Стой! – кричу я, рыдая. – Я не буду в тебя стрелять.

— Я задал вопрос, Элеонор.

Редкие капли дождя начинают просачиваться через густые ветки деревьев, сливаясь с моими слезами.

— Я… я пережила травмирующее событие.

— С чем оно связано?

Грани моего разума постепенно сдвигаются. Я уворачиваюсь от его порыва поцеловать меня в щеку.

— У меня… амнезия.

— Не говори того, что знает твой психотерапевт и родители. Я хочу услышать правду.

Мое состояние ухудшается из-за его жестокого тона. Почему он спрашивает меня об этом? Почему он хочет залезть туда, куда даже я не имею доступа?

— Я не помню… ее… и его… Я не помню их… Я помню только огонь и крики… Иногда их так много, что я не могу выносить все это… Слишком много…

Я не в силах остановить рыдания, рвущиеся из груди, и назревающую истерику, ломающую всю мою защиту.

— Хорошая девочка, – он все-таки целует меня в щеку, а затем гладит по волосам, как маленького ребенка. – А теперь стреляй.

— Я не… не могу.

— Стреляй.

Он не дает мне выбора.

Он просто хочет, чтобы я сделала это.

Впервые за долгое время я делаю по-настоящему глубокий вдох, а затем направляю руку в небо и нажимаю на спусковой крючок.

Всего один выстрел.

Мои ноги подкашиваются, когда он ставит меня на землю, но я не позволяю ему отстраниться. Я зарываюсь пальцами в его толстовку, ловя его запах и тепло, которые почему-то дарят мне спокойствие.

Я пытаюсь остановиться, но не могу.

Он обнимает меня, пока я тону в рыданиях, вцепившись в него мертвой хваткой.

Только что я пережила худшее душевное состояние, так почему же это ощущение такое освобождающее? Мы стоим под моросящим дождем, кажется, целую вечность, пока он не обхватывает пальцами мою шею и целует в лоб.

— Идем.

— Куда? – Я смотрю в его темные глаза, все еще находясь в бреду.