Книга Развод: ты назвал меня базарной бабой?!, страница 110 – Ева Рейн

— Коробки в той же комнате, — сказала Вероника, появляясь в дверях. Она держала стопку полотенец и на секунду остановилась, будто собиралась положить их в шкаф, а потом вспомнила, что шкаф тоже разбирают. — Кира вчера подписала, где её оставшееся, а где фотографии. Я ничего оттуда не брала.

Людмила поблагодарила и спросила, можно ли поставить сумку на свободный стул. Вероника кивнула, затем опустила полотенца на чемодан и начала складывать заново. В этот раз она не торопилась освободить дом от вещей бывшей хозяйки, не давала советов, что той следует забрать. Людмила видела усталость в её движениях, но не знала, нужно ли что-нибудь говорить. Между ними не возникло близости от того, что теперь обе собирали здесь свои вещи.

Вероника сама сказала, что переезжает отдельно. Произнесла это, не поднимая головы, пока выравнивала край полотенца. После продажи доли Геннадий предложил ей какое-то время оплачивать их повседневные расходы из собственных денег, потому что ему нужно рассчитываться и искать, чем заниматься дальше. Людмила ответила, что это вопрос между ними. Вероника кивнула, словно именно такого ответа ожидала, и добавила, что не просит ничего менять ради их отношений.

— Я могла бы платить за еду и счета, — сказала она после паузы. В голосе не было прежней уверенности, с которой она объясняла Людмиле, как правильно отпустить мужчину. — Но стоило спросить, на сколько времени и что собирается делать он, как опять получилось, что я не умею поддерживать. Я больше не хочу так жить.

Людмила посмотрела на её руки, удерживавшие край чемодана. Хотелось сказать, что весной Вероника вполне соглашалась с похожими требованиями, когда платить должна была другая женщина. Но напоминание не дало бы ничего, кроме короткого удовольствия от чужой неловкости. Она не собиралась ни утешать, ни подводить итог Вероникиному выбору. Сказала, что пришла за архивом и не станет обсуждать, как Геннадий будет жить дальше. Та ответила, что понимает, и снова занялась вещами.

Геннадий вошёл, когда Людмила уже раскрыла первую коробку. Поздоровался, спросил, как доехала, и остановился у дверного косяка. Он выглядел не так, как на декабрьской встрече: в домашнем свитере, с усталым лицом, без той собранности, которая помогала ему держаться перед людьми. Людмила заметила седину возле висков и тут же отвела взгляд к бумагам. Ей не хотелось начинать с жалости. Он сказал, что фотографии его родителей лежат отдельно, Кира вчера всё показала, и предложил принести ещё один стул.

Они устроились в небольшой комнате возле кладовой. На столе стояла лампа, которую Людмила когда-то использовала для рукоделия, рядом лежали ножницы и рулон скотча. Кира оставила несколько записок: какие школьные грамоты уже забрала, где нашла старые письма, какие фотографии хочет получить в копиях. Людмила прочитала её аккуратный почерк и почувствовала благодарность за эту простую подготовку. Теперь не нужно было гадать, что важно дочери, или спорить об этом при отце.

В первом альбоме были семейные праздники. Людмила осторожно переворачивала плотные страницы, придерживая пожелтевшую плёнку. Кира с огромным бантом, Кира без переднего зуба, Геннадий в смешном бумажном колпаке, который дочь заставила его надеть за столом. На одной фотографии Людмила стояла возле плиты с полотенцем через плечо и смеялась, повернувшись к человеку за кадром. Она не помнила, что именно он сказал тогда, но помнила сам вечер: гости задержались, пирог пришлось разрезать ещё горячим, а после все вместе мыли посуду.