Книга Сломанный пиксель, страница 44 – Элли Чэндлер

Коллеги реагируют мгновенно, чат наполняется сообщениями поддержки, кто-то присылает эмодзи с сердечками, кто-то пишет коротко «наконец-то». Один из разработчиков добавляет длинное сообщение про собственные подозрения месячной давности, про странные комментарии Димы под чужими фотографиями, замеченные, но проигнорированные из вежливости. Оказывается, многие давно замечали странное поведение Димы, просто молчали из вежливости или неуверенности в собственных наблюдениях.

Пятница наступает быстро, будто дни специально спрессовались в тесную пружину перед развязкой. Сижу за столом, разбираю макеты, стараясь сосредоточиться на работе, когда краем глаза замечаю знакомую фигуру у входа в опенспейс — Дима с большой картонной коробкой в руках, лицо осунувшееся, будто он не спал толком целую неделю. Волосы нечёсаны, рубашка мятая, совсем не похож на прежнего аккуратного фотографа, всегда следившего за собственным образом.

Проходит мимо своего стола молча, коллеги старательно отводят глаза, делая вид, что заняты собственными делами. Кто-то демонстративно углубляется в экран, кто-то находит внезапный повод отойти к принтеру. Складывает личные вещи в коробку торопливыми движениями — рамки с фотографиями, кружку, зарядку от телефона, забытую флешку из ящика стола.

— Оксана, — говорит он тихо, останавливаясь у моего стола, коробка прижата к боку. — Можно поговорить, буквально минуту? Пожалуйста.

Последнее слово звучит почти умоляюще, лишённое привычной самоуверенности, знакомой по прежним месяцам общения.

Отрываюсь от экрана, смотрю на него без прежнего страха, только с усталым любопытством, будто разглядываю малознакомого человека, случайно оказавшегося на пути.

— Говори здесь, — отвечаю ровно. — Наедине не пойду.

Дима оглядывается, замечает несколько пар любопытных глаз коллег, поворачивается обратно ко мне, голос понижается почти до шёпота, будто он хочет ограничить признание только двумя ушами.

— Я хотел, чтобы ты была моей, — произносит он с отчаянной прямотой, будто эти слова копились месяцами и наконец прорвались наружу. — С самого начала, с первой съёмки. Артём тебя не ценил, я видел это, а ты заслуживала кого-то, кто действительно понимает.

Слушаю его признание почти отстранённо, будто со стороны наблюдаю за развязкой чужой истории, не имеющей отношения к собственной жизни.

— Ты уничтожил моё доверие к людям, — говорю тихо, но твёрдо, каждое слово вымерено заранее, продумано за долгие бессонные ночи последних недель. — Ты не любишь меня, Дима. Ты хочешь обладать мной, как вещью, присваиваемой хитростью, раз честным путём не получается.

Лицо его искажается на секунду, будто моя фраза попадает точно в незащищённое место — о его существовании он сам, возможно, не подозревал прежде.

— Это неправда, — бормочет он, но голос звучит неуверенно, лишённый прежней убедительности. — Я правда чувствовал...

— Ты чувствовал право распоряжаться моей жизнью без спроса, — перебиваю резко. — Собирал мои фотографии месяцами, следил за облаком по ночам, создал фальшивое видео, разрушившее свадьбу и отношения с человеком, называемым им же братом. Это не любовь, Дима. Это одержимость.

За спиной раздаются шаги — Антон подходит неторопливо, встаёт в дверном проёме коридора, ведущего к выходу, скрещивает руки, взгляд спокойный, но абсолютно непреклонный. Он появился будто из ниоткуда, точно вовремя, словно наблюдал за сценой издалека, готовый вмешаться при первом же неверном движении. Дима замечает движение, переводит взгляд с меня на него и обратно, понимая без лишних слов расстановку сил в этой финальной сцене.