Книга Черный лебедь, страница 60 – Злата Тур

— Мне нужно узнать, почему Анна не отвечает на звонки, — нехотя признался Штольцев.

— Глеб, не хочу тебя расстраивать, но обычно если не отвечают, то значит, не хотят. И Интерпол поднимать по тревоге неразумно, — состорожничал Рогозин, словно опасаясь добить хрустальную мечту вчерашнего прагматика,

— Допускаю. Но с ее телефона пришла смс-ка, которую писала не она.

— Тогда понял, — информация об смс-ке для Рогозина была достаточно весомой причиной для действия.

И буквально через час Штольцев, чувствующий себя не совсем в своей тарелке из-за не очень теплых воспоминаний о взаимодействии, наступив на гордыню, беседовал с другом Анны.

— Buongiorno, синьор Антонио, — исчерпав весь запас итальянского, Глеб перешел на русский, обрисовав проблему. — Я надеюсь, наш прошлый, не очень теплый диалог не повлияет на объективность вашего ответа? Вы же не хотите Анне навредить?! Я опасаюсь, что за нее кто-то другой принял решение. И возможно, не поставив ее в известность.

— У меня нет к вам претензий. Вы выполняли свою работу. Я все выясню, — вежливо ответил юноша, спихнув с души Штольцева небольшой булыжник.

Через пару часов раздался звонок, которого так ждал и одновременно боялся Глеб.

— Глеб Платоныч! Я беседовал с экономкой Анны, и она сказала, что синьорина отправилась в Рим на последнюю примерку свадебного наряда. Мне жаль, но, по-видимому, ваши опасения напрасны.

— Благодарю вас, — еле выдавил из себя Штольцев. О том, до какой степени ему было жаль, можно судить по жалобно хрустнувшему карандашу, который одно движение пальцев превратило в несколько жалких огрызков.

«Вот теперь все», — отрешенно подумал он. Устало поднявшись из-за стола, на автопилоте убрал документы в сейф и направился домой. Не было сил даже оставить распоряжения.

«И нет ни слов, ни музыки, ни сил..» Что главное в этой песне, вдруг пришедшей на ум? А, конечно «В такие дни я был с собой в разлуке» Вот оно. … Сколько времени ему придется быть с собой в разлуке. Сколько пройдет дней, чтоб залатать зияющую дыру в душе, обрамленную рваными краями? А раз края такие, то очевидно, что гладко, бесследно, уже не зарастут. Будет уродливый рубец, который отпугнет всех, кто решится приблизиться.

Он сейчас напьется. Вдрызг. В хлам. В лохмотья и во все остальные возможные «В».

Войдя в квартиру, он медленно, словно это были последние его действия в этой жизни, разделся, принял душ, надел майку с домашними брюками. Предусмотрительно отключил телефон. Рогозин, разумеется, не будет зубоскалить по поводу сбежавшей невесты, но что-либо говорить не было ни сил, ни желания.

Утонувший в болезненном безразличии ко всему, он даже не сказал Харитону «привет». Жизнь будет. Но будет другая жизнь.

Усевшись в кресло, Глеб залпом, как лекарство, принял первые две дозы. Душа настолько онемела, что он не почувствовал ни привычной теплоты, ни малейшего расслабления. Сигареты. Может, тандем дыма и жидкого огня как-то оживят?

Только четвертый бокал начал оправдывать надежды. Боль вытащила острое лезвие из сердца и перебралась куда-то под лопатки.

*****

Щелкнула открываемая дверь. И без того встревоженный Харитон, с нервно подрагивающим хвостом, направился в прихожую.

Второй раз в жизни он пожалел, что родился, скажем так, без шубки. Первый раз, когда чуть не погиб от холода во время ливня с градом под мусорным бачком, и второй — сейчас. При всем желании он не мог угрожающе поднять шерсть дыбом по причине ее полного отсутствия.