Книга Черный лебедь, страница 35 – Злата Тур

— Я тебя услышал. Значит, повторюсь — ты всегда можешь на меня рассчитывать. Мое отношение к тебе никогда не изменится. Обещаю, я не буду нарушать границ благоразумия. И как друг, претендую исключительно на дружеские прикосновения, — Глеб горько усмехнулся и с неприкрытой грустью посмотрел на девушку.

Они очень остро ощущали всю нелогичность, мучительную обреченность их положения. Жизнь, словно капризный, злой ребенок игрушку, швыряла их из плюса в минус, от звенящего счастья до боли, от которой жгло сердце. Найти то, о чем даже и не мечтали и знать, что они не могут быть вместе. Только обрели и тут же потеряли.

Что лучше? Вести размеренную серую жизнь и не подозревать, что можно испытать такое безумное притяжение, или вдохнуть полной грудью это счастье и провалиться в бездну отчаяния.

Глеб страдальчески поморщился от неотвязной мысли — на собственной шкуре испытать значение фразеологизма «Танталовы муки».

Мифологический Тантал был обречен на голод и жажду, находясь в непосредственной близости от сладких плодов и воды. Так и ему нестерпимо хотелось целовать, не выпускать из объятий эту девушку, ставшую самой родной и желанной, и сходить с ума от невозможности сделать ее своею, скрежетать зубами от бессилия изменить что-либо.

Все сказано. Все решено. И последние дни, которые им предстоит провести вместе, словно последние лучи заходящего солнца, тонко высвечивают каждую черточку любимого лица, звуки голоса, жесты. Подчеркивают неизбежность расставания и наступления душевной ночи. Беспросветной и жестокой. Пронзительно остро, до боли в сердце, обжигают неизбежностью расставания.

Глеб не позволял себе больше никаких вольностей, утром и вечером, едва ли не по — отечески целовал в лоб Анну и, сцепив зубы, чтобы не дать волю чувствам, обнимал.

И эти целомудренные дни открыли новые грани близости. Они наслаждались общением, с удивлением находя новые точки пересечения. Оба понимали — это навсегда. Никогда больше им не придется испытать такого счастья.

* * * * *

— Глеб Платоныч! Вы меня уже отчитали, как школьницу, за суеверия, но согласитесь, что жизнь не так понятна и логична, как вы пытались меня убедить. Много ведь есть того, что выходит за рамки рационализма. Не так ли? — налив в чашки чай, немного смущаясь, издалека начала Анна.

— Анна Викторовна! Вы меня пугаете, — Штольцев притворно озабоченно взглянул на девушку. — Воля ваша, вы что-то неладное задумали, — почти по-булгаковски ответил он.

Анна исподлобья кинула обиженный взгляд и собиралась уже надуть губы.

— Я так и знала. Намедни вы клялись «Волю первую твою я исполню, как свою», а теперь на попятную? — появившаяся куртуазно — цитатная манера общения добавляла отношениям трогательную нотку. Эта словесная игра еще больше сближала их, хотя должна была по идее придать некую формальность и отстраненность.

— Попроси ты от меня

Хоть казну, хоть чин боярской,

Хоть коня с конюшни царской,

Хоть полцарства моего».……

— Я не корыстная, — улыбнулась Анна. — Я хочу, чтоб вы отвезли меня к старцу Авдею, который живет совсем недалеко. Ну, Глеб Платоныч! Ну, пожалуйста, мне нужно, — Анна комично-просительно сложила руки на груди и изобразила полнейшее смирение и почтительность.

Штольцев с деланной суровостью, словно нарушая некий священный долг, не торопясь, ответил: