Книга На изломе алого, страница 72 – Янина Логвин

Однажды мы оба стояли за мольбертами, я рисовала штормовое море, высокие утесы и чаек, и так увлеклась, что не заметила, как осталась одна. На пороге своей мастерской Генрих Соломонович показался уже глубокой ночью, в глухо застегнутой на все пуговицы пижаме, со встрепанными волосами и, довольно посмеиваясь, сказал, что сегодняшней ночью он меня точно никуда не отпустит. Тем более что за окном метель, транспорт давно не ходит, а спешить мне не к кому. Что рисунок подождет, что чай остывает, и что он догадался, как холодно в моем доме.

— В этой большой квартире слишком много места для меня одного. Оставайся, Саша. Завтра выходной, у меня встреча с бывшими студентами, так что мастерская на весь день в твоем полном распоряжении – я хочу уже к вечеру увидеть результат.

Другие бы назвали его милым человеком, но я чувствовала за его улыбкой что-то еще, что-то очень простое и приземленное, которому, конечно, есть название, если его знать. Немногословные, иногда мы много говорили, а после у меня что-то скреблось в душе и ломалось, от силы незаметных на первый взгляд добрых слов, которые он всегда находил. Если бы слезы могли пролиться из глаз, они бы обязательно пролились от понимания, что в моем мире есть такой человек и мне посчастливилось его встретить.

В такие минуты я разрешала себе думать об Игнате. Еще не мечтать, но чувствовать что-то очень похожее на надежду. Что все получится, и когда-нибудь я смогу оказаться достойной его.

Теперь мы стали старше, и, кажется, я поверила, что мой мир может быть другим.

Я вернулась из гаража Волкова поздно, закончив заказ, и упала без сил. Утром проснулась рано, помня, что сегодня воскресное утро, и я должна для Генриха Соломоновича сходить на рынок. Днем я собралась уехать на неделю к тетке в деревню и не хотела оставить старика голодным.

06:00

Часы показывают раннее утро, когда я встаю, принимаю душ и, не высушив как следует волосы, выскакиваю на улицу из квартиры художника. Захлопнув за собой парадную дверь, бегу мимо какого-то парня, присевшего на лавочку во дворе… И вдруг, споткнувшись, останавливаюсь. Оборачиваюсь, не сразу решившись изумленно выдохнуть:

— Игнат?

Он сидит, ссутулившись, сунув руки в карманы джинсов, и в упор смотрит на меня – неожиданно чужой в это раннее утро и заметно повзрослевший. Мятая футболка обтягивает широкие плечи, длинная челка упала на глаза, но я все равно вижу его взгляд – злой и какой-то странно-блестящий, словно его изнутри сжигает лихорадка.

Он не говорит мне «Привет». Вместо этого, вдруг усмехается и грубовато бросает:

— Иди, Шевцова, куда шла. Не обращай внимания. Я здесь часто бываю, ты просто время для прогулки выбрала неудачное.

Я угадываю в нем какое-то непонятное напряжение и вместе с тем опустошенность.

— Савин, – догадываюсь, – ты что… пьян?

Мне надо бы уйти, но я так давно не смотрела в эти синие глаза, что вдруг пугаюсь больной темноты в них и подхожу ближе.

— Не знаю, – он смотрит на меня. – Не чувствую. Может, и пьян. Какая, к черту, разница?

— И дома не ночевал, да? – замечаю следы усталости на лице.

— А ты? Можно подумать, что ты дома ночевала. Или теперь твой дом здесь?

Нет, не здесь, но он знает, что я не стану отвечать, и кивает с кривой усмешкой, отчего на щеке появляется ямочка. Он стал красивым парнем – Игнат Савин.