Книга На изломе алого, страница 118 – Янина Логвин

Я молча обхожу Хана, направляясь в пристройку, и слышу, как он плюет в спину:

— Деревянная сука!

Но рук больше не протягивает. В последний раз, когда мы схватились, мне удалось свалить цветочный горшок, разбить тарелку и полоснуть Хана по шее. Тогда он клялся, стараясь сорвать с меня рубашку, что никогда не трахнет такую фригидную мразь, как я. Помнится, в тот раз я ему пообещала, сжимая осколок перед собой: «И не мечтай, сволочь! Я успею отрезать тебе все еще до того, как ты попытаешься. Станешь сам сукой!».

Как же я хотела в ту минуту, чтобы в моей руке оказался отцовский нож, а мы оба вернулись в бокс клуба «Альтарэс». В тот день еще была жива Майка, а он стоял передо мной на коленях. Я бы не сомневалась ни секунды, и он прочел это в моих глазах.

Тогда вмешался Седой, и я не знаю, кого из нас троих это спасло. Хозяину от пленников нужны были картины, и главный холуй об этом помнил.

Уже конец сентября, мокрые волосы треплет ветер, а рубашка Игната не согревает тело. Так же как дерево террасы, по которому я ступаю, не греет босые ноги. Я оборачиваюсь к Тарханову и вижу, как он закусывает узкие губы, провожая меня темным взглядом. Он не смеет ослушаться хозяина, но очень хочет. Глядя на него, на натянутые на скулах желваки и поигрывающие в кулаках пальцы, я понимаю, что загнана в угол и не могу тянуть дольше – завтра хищник нападет снова. Теперь, когда я знаю, что наша близость с Пухом оставила след в моем теле, еще больше понимаю, чем для меня может обернуться проволочка с пребыванием в этой тюрьме. Скоро я не смогу защитить себя и ту жизнь, что теплится во мне, и стану уязвимой. Ирма уже догадалась и, похоже, решила, что ребенок от Шкуратова. Женская ревность напрочь лишила ее разума и заставила увидеть невозможное. В этом логове змей я обязана быть вдвойне осторожней.

Я возвращаюсь в пристройку и слышу, как за спиной в дверном замке щелкает ключ. Приваливаюсь к стене, опуская руки. Генрих Соломонович сидит за столом, на котором разложены краски, шипит старый электрочайник, лежит пачка сухого печенья, и смотрит на меня. Я снова огорчаюсь тому, как сильно он постарел и осунулся за эти два месяца. А сейчас, когда догадался о моей беременности, и вовсе отчаялся, считая себя виновником всех моих бед.

Порой мне кажется, что несмотря на все с нами случившееся, я не заслуживаю этого доброго человека и его внимания ко мне. Поразительно, как мало на самом деле нам надо. Только бы с близкими все было хорошо. Только бы с Генрихом все было хорошо. Иногда я представляю, как знакомлю их с Игнатом, и эти мысли помогают забыть о чертовых картинах-копиях, о ежедневных визитах Шкуратова и уснуть. Вдавить щеку в подушку, свернуться клубком на узкой кушетке, и даже иногда увидеть сны. В этих снах Игнат всегда ищет и зовет меня, но мой собственный голос остается нем. Даже во сне я боюсь навлечь на него опасность.

Пух, как же я скучаю по тебе. Как скучаю! Если бы могла, дала волю слезам! Но они стоят в горле комом, колючие и соленые, не проливаясь, оставляя глаза сухими. Я никогда не умела плакать.

Но какой бы сильной я ни была, жизнь во мне оказалась сильнее, и не удалось избежать головокружений и утренней тошноты. Все пришло внезапно, и я долго не могла понять, что со мной происходит. А когда догадалась - не могла поверить. В сознании крепко засела мысль, что это ошибка. Что природа не могла счесть Сашку Шевцову достойной синеглазого парня. Достойной счастья стать матерью его ребенка.