Книга Грецкий орешек, страница 74 – Ната Вади

Я не могла не отмечать, как Мирослава сильно корёжило и в глазах сменялись эмоции: осознание, гнев, отчаяние, бессилие. На него реально было страшно смотреть — он разве что волосы на себе не рвал. Метался по комнате, как зверь в клетке, сжимал кулаки, дышал тяжело, прерывисто. Я уже начинала бояться, что он тронулся башкой. Ведь всё, что он узнал сегодня, — это не просто информация. Это крушение его картины мира.

Как и моей…

Да, нужно отдать должное: по мне эти новости тоже ударили. Но мне кажется, я просто изначально была более пессимистично настроена, чем Мир. Он уже навыдумывал там и наши возможные в прошлом отношения, и свадьбу, и детей чуть ли не приплел. И говорил такие громкие слова, мол он никогда бы меня не отпустил, если бы я стала его... Я слушала и думала: какого хрена Мирослав теперь — максималист, романтик, мечтатель. Я таким его не помню. Наверное, он просто пока не способен взглянуть на всё трезво.

Было и было... Правда. Можно говорить что угодно, эмоционировать, беситься, но прошлого не изменишь. Какой смысл вообще жить этим прошлым и цепляться за него?

Зато хоть стало ясно-понятно, почему Горин вел себя со мной, в основном, как гондон в настоящем, и даже небольшое просветление в то утро, когда мы встретились в кофейне, особо ничего не изменило. Потому что обида в нем плескалась кошмарная — сейчас это вырисовывалось четко. И на собес он приперся, видимо, чтобы в глаза мне посмотреть. Девушке, которая кидала его бесконечно. Он видел во мне ту, кто его предал, кто не дал шанса. А я в нём — того, кто меня некрасиво слил. Мы оба смотрели словно в кривое зеркало.

Не тешу себя надеждами о том, что это исключительно стечение обстоятельств, а я белой и пушистой всегда представлялась. Потому что это не так. И холодна я с Миром в наши семнадцать-восемнадцать лет и далее была не просто так. За моей броней стоял страх. Страх, что меня снова отвергнут. Что я недостаточно хороша. Что он просто развлечётся, поймет, какая я тухлая, и кинет.

Вообще моя неуверенность в себе зародилась еще летом перед девятым классом, когда родители отправили меня в лагерь на море. Это был мой первый подобный опыт, и я была так воодушевлена предстоящими тремя неделями, что не переставала об этом трещать. У меня были прекрасные отношения с одноклассниками, куча подружек, я была весёлой и компанейской, при этом вообще не задумывалась о своей внешности, о том, что могу кому-то не нравиться в принципе. Жила в каком-то мире, где всё было просто и понятно.

Что ж, лагерь это изменил.

Я подружилась с девочками в поезде сразу же, но они оказались младше меня на год, поэтому распределили нас в разные отряды, а значит, и в комнаты. И в общем-то с другими ребятами у меня не срослось. Даже не знаю почему, но как-то так сложилось, что я стала каким-то изгоем. Позже меня еще и начали откровенно говоря беспричинно игнорить, иногда и обсуждать за спиной. Если бы я понимала, за что, было бы проще! Это уже позже я догнала, что причины особой и не было — просто так сложилось. Стадное чувство, желание кого-то травить. Как-то мальчишки на построении за глаза назвали меня горбатой и в целом обсуждали мою внешность в достаточно нелицеприятном ключе. Я стояла в строю, смотрела прямо перед собой и делала вид, что не слышу. А внутри всё сжималось в тугой комок.