Книга Монохромный человек, страница 189 – Юлия Поспешная

Это почти осязаемое, тягостное, давящее и гнетущее чувство присутствия свершившегося кошмара.

Темная и мрачная аура, что дышит сотворенным злом.

Уродливым по своей сути и жестокости, безумным, извращенным и беспощадным злом.

Злом рук человеческих. А именно этими руками чаще всего и действует эта опаснейшая из стихий.

И нечто подобное, ощутимо исходило со стороны этого дома.

Пока мы шли к дверям, темневшим под аккуратным треугольным крылечком, мне показалось, что мир вокруг меня чуть замедлился.

Мне показалось, что на несколько мгновений в одной отдельной от всех и вся реальности оказались только я и этот наполненный могильным мраком дом.

Ступая по узкой дорожке я слышала голоса детей и их матерей.

Я слышала звуки сотен воспоминаний, скопившихся здесь.

И я чувствовала, как забравшийся внутрь страх, подобно хищному существу вгрызается в мое сознание. Его клыками служат устрашающие мысли о судьбах тех женщин и их детей, что приехали сюда сегодня, как обычно.

Мы подошли к двери. Стас и Коля глянули в окна. Стас достал ключи.

Их он нашел в вещах одного из охранников. Я определила, что эти ключи от этого дома.

Ключи подошли. Стас открыл два замка в двери, и мы вошли внутрь.

Темнота…

Темнота густеет и властвует в просторной прихожей.

Коля и Стас включили фонарики, закрепленные под стволами их пистолетов.

А мне Стас, на всякий случай, вручил электрошокер. Он был похож на ручной фонарик.

Вот только мне это слабо помогало. Потому, что Стас и Коля не видели то, что видела я.

Они лицезрели укрытые черно-серым густым сумраком апартаменты дома.

Стены с виниловыми обоями, голый пол с розоватым покрытием, мебель, полки, предметы декора и прочие элементы обстановки.

А я, ступая по этом полу и мимо этих стен слышала и видела обрывки воспоминаний.

Крики, смех, ругань, топот детских ног по лестнице.

Разговор и смех женщин. Звон бьющейся посуды. Припевы песен…

И затем её.

Воспоминание Ксении Гудковой ворвались в сияющий водоворот воспоминаний собирающихся здесь женщин и детей.

Подобно чёрной тени воспоминание Гудковой наползало на светлые воспоминания жен и детей охранников.

Оно накрыло их, поглотило и растоптало. Оно заполнило собою все вокруг и мое сознание.

… Она вошла в дом через дверь, как мы.

В руках Ксения сжимала пистолет. Тот самый, который не досчитаются охранники из больницы, когда придут в себя.

Грязными кроссовками она прошла по полу, оставляя за собой следы влажной грязи. Сейчас её следы темнели на полу засохшими пятнами.

Она двигалась в просторную гостиную. Туда, откуда звучал смех, музыка и звон бокалов. Туда где бегали и смеялись дети, где что-то оживленно обсуждали их матери.

Я шла вместе с ней. Я готовилась к худшему. Я боялась это увидеть, но я обязана смотреть. Я знаю это. Таков уж мой Рок…

Смотреть, терпеть, видеть и запоминать. Надолго. Может и навсегда.

Чувствуя, как внутри меня все стынет, стягивается и леденеет я шла за Гудковой.

Но воспоминание неожиданно оборвалось, когда Ксения открыла дверь, стих смех, и сидящие за столом женщины уставились на неё.

Воспоминание исчезло. Я стояла в темноте, глупо глядя перед собой.

С моих губ срывалось жаркое, взволнованно дыхание.

Пульс ускорился до ритма иглы в швейной машинке. Тело и конечности цепенели от накатывающего напряжения.