Книга Рецидив, страница 26 – Ольга Дашкова

— Да отпусти ты меня! Отойди! Не трогай!

Вырываюсь, но выходит плохо. Что может сделать пятнадцатилетний подросток против здорового сорокалетнего мужика? Да практически ничего. Снова накрывает страх и паника. Ладони холодеют, по спине озноб, а в груди жар и страх, дикий страх.

Отчим вжимает меня в стену, шарит руками под футболкой, больно щиплет грудь, перегар перекрывает кислород.

— Ну, давай, ну, что ты, Агата, ведь хорошо же все было. Мамка твоя, сучка, ничего интересней не придумала, как вскрыть себе вены. Теперь ты будешь моей любимой девочкой.

При упоминании моей матери изо рта этой паскуды начинает трясти еще сильнее. Сопротивляюсь, вырываюсь, но сил катастрофически не хватает. Накатывают слезы. Господи, да когда же это закончится? Его руки рвут заклепку джинсов, вырывая ее с нитками.

— Нет, нет!

Шарю руками по стене, узкий коридор, срываю с вешалки одежду, что на ней висит, ладонь натыкается на зонт, хватаю, сколько хватит сил, бью им по его спине.

— Да, малышка, да.

Слезы от бессилия текут по щекам, в горле стоит ком, он меня заваливает почти на пол, упираюсь рукой в полку. Что-то тяжелое ложится в ладонь, хватаю, замахиваюсь, сколько хватает сил. Удар по голове, отчим замирает, затем начинает оседать, тянет меня за собой, придавливая своим грузным телом к полу. Дышать трудно, пытаюсь выбраться из-под него, отталкивая от себя, но прихожая узкая.

Дышу, глотаю слезы, но все равно не могу успокоиться, кое-как отползаю, поправляя на себе футболку, в руке тяжелая статуэтка медведя. Она здесь была, как мы въехали, бурый медведь под бронзу, массивная статуэтка-пепельница.

Смотрю на мужчину, он лежит, раскинув руки, двигаюсь ближе, сквозь слезы и истерику вижу на голове, чуть выше виска, багровую кровь. Снова задерживаю дыхание, сердце перестает биться. Может, я убила его? Подползаю, не хочу его трогать, вдруг очнется. Но одними пальцами нащупываю сонную артерию на шее, утираю, размазывая по лицу обжигающие слезы.

— Мамочка, ну как же так? Почему ты ушла и оставила меня одну? Почему? Почему?

Снова реву, зажав рот рукой, в голове пульсирует острая боль. Во мне намешано все подряд: боль, обида, несправедливость. Перешагиваю через отчима, иду в свою комнату. Замок давно сломан, но надеюсь, что в отключке он пробудет не один час. А завтра, как всегда, ничего не будет помнить. Соберутся дружки, а мне придется ночевать у Шиловых, боясь попасться на глаза хоть одному из них.

Забираюсь на подоконник, смотрю на ночной проспект, там кипит жизнь, которой у меня нет. Нет больше того, что было раньше, и больше уже никогда такого не будет. Я никогда больше не буду прежней.

Отчим проболтался мне как-то, почему моя жизнерадостная, красивая мама в тридцать пять лет перерезала себе вены. Он рыдал, просил прощения, а я слушала его и не верила, лишь потом накрыло. Правда была шоком, реальным шоком для меня, тогда еще подростка. Никогда, никогда в жизни я его не прощу, прокляну, буду плевать на его могилу, если найду, конечно.

Мою мать изнасиловали сразу несколько здоровых мужиков, на глазах ее мужа, моего отчима. Это было показательное наказание, чтоб он начал шевелиться и искать те деньги, что украл. Я тогда толком не понимала, что и кому он должен. Но наказали не его, а мою маму. Жестоко. Несправедливо. Она не выдержала, ушла, вскрыв себе вены.