Книга Моя чужая женщина, страница 61 – Ольга Дашкова

— Я не поняла, что за плод?

Но в сознание уже закралось сомнение, в груди сдавило калеными тисками.

— Ребеночек, какой еще может быть. Вот дурная девка.

Я видела, как утром Серафима лихо рубила курице голову, сначала несколько минут что-то ей говорила, а потом – один взмах топора, и ее башка упала на снег, а следом фонтан крови. Но курица все еще махала крыльями.

То же самое примерно сейчас происходит со мной. Я как та курица – еще не поняла, что с ней произошло, но головы уже нет.

— Какой ребенок? Этого не может быть.

— Тебе откуда знать? Пошли обсохнем да в дом, что-то жарко мне.

Вышли из моечной, обернулась простынью, с мокрых волос вода капала на пол, села на лавку, все еще воспринимая слова сказанные Серафимой бредом.

— Держи, господи, точно непутевая, гонору много, силы в тебе намерено и воли, мужики того и гляди, поубивают друг друга, а она как квашня.

— Ребенка не может быть, у меня спираль, контрацептив такой, вы знаете?

Держу кружку, пальцы обжигает, делаю глоток, уже не тошнит, и в голове ясно.

— Ну, отчего же не знать, знаем, читали. Так ведь судьбе – ей все равно, что там, если суждено, то суждено.

Железобетонный аргумент.

Я десять лет жила половой жизнью, Костя трясся, чтоб я не залетела, по гинекологам таскал, волновался, чтоб не испортилась его девочка для утех, и все шло по его правилам. Но стоило мне сбежать, быть с другим мужчиной, как я забеременела.

— Вытри волосы, на улице метель, ты в папу рыжая?

— Да, я его солнечный зайчик.

Снова какой-то морок, откуда я это вспомнила? А ведь точно меня папа так называл, когда приходил домой, я слышала еще из своей комнаты, как во двор въезжала машина, хлопали двери, я бежала по ступенькам вниз. А он, зайдя в гостиную, подхватывал меня на руки и говорил, что я его солнечный зайчик.

Как я могла это забыть?

В горле ком, хочется начать рыдать и выть белугой от обиды и моей хреновой судьбы, рвать на себе волосы и хоть как-то вернуть время назад, чтоб увидеть их на минуту.

— Все, все, не плачь, девочка, они в лучшем мире, они вместе и всегда рядом с тобой.

Ладонь женщины гладит меня по плечу, слезы текут по щекам, в груди больше не давит, она успокаивает, пью мелкими глотками чай.

— Не расстраивай ее.

— Ее?

— Ему нужна отдушина, она ей и будет. Но не ищи встречи, неспокойно все у него, сам найдет скоро, потерпи.

Несколько слов, а я их понимаю, да так, что становится страшно. Неужели я поверила этой странной женщине?

Нет, это бред и странный чай из непонятных травок, и сотрясение.

— Мать! Мать, вы здесь?

— Чего орешь, оглашенный, тут мы, заходи.

Леонид пускает клубы морозного воздуха, сам в пуховике судя по лейблу, очень недешевому, а вот свитер ручной вязки, теплый.

— Посидите еще немного, у нас там гости, поговорить надо.

Взгляд у мужчины колючий, не нравлюсь я ему, а может, ему вообще все бабы противны после той, которой Серафима желала далеко не приятные вещи.

— Они ищут меня?

— Они ищут неприятностей и найдут на моей земле, если будут слишком наглыми и докучать.

Только сейчас замечаю в руках мужчины ружье. Значит у нас гости серьезные.

Покровский

Смотрю, как кровь вместе с водой стекает с разбитых костяшек рук в раковину, на этом белоснежном фоне она слишком яркая. В моем кабинете после ухода Савелия мало что осталось целого, разбил даже телефон Арины, что Кузнецов оставил на столе.