Книга Волк в ее голове, страница 135 – Андрей Терехов

— Если гимназист ломает пол, он не в состоянии отвечать за свои поступки.

— Я вообще-то был не один.

— С отцом Николаем… это отдельный разго…

Окончание фразы обрывает низкий гул. Леонидас охлопывает стол, выгребает из-под бланков свою раскладушку и удивлённо смотрит на экран.

— Ал… ло?..

Я замираю при мысли, что это батя наконец перезвонил Леонидасу, но голос из динамика раздаётся детский, девчачий, и на лице Леонидаса отражается растерянность.

— Катя? Катя, послушай…

Он молчит секунд десять, затем отводит сотовый от уха и удивлённо смотрит на экран.

В глазах проступает раздражение, губы складываются в прямую линию.

Леонидас тыкает в телефон и с минуту дожидается ответа.

— Не смей отнимать у неё трубку! Я имею право говорить со своей дочерью! И если ты…

Он замолкает на полуслове и опять рассматривает экран — бешено, зло.

— Стерва!

Сотовый шлёпается на стопку диагностик, и мне вспоминаются слова Валентина: что-то о семье Леонидаса. Не то развод, не то разъезд, не то…

— Стерва!!! — ещё громче повторяет Леонидас, хватает мобильный вновь и выходит из класса. Занавески поднимаются синим парусом, мои щиколотки обдаёт ледяной сквозняк. Полупрозрачные портреты химиков под потолком постукивают друг о друга, и вскоре из коридора долетают рикошеты телефонной ругани: «Катя», «развод», «пустынь», «школа».

Минут пять спустя Леонидас возвращается и молча бухается за стол. Лицо пылает всеми оттенками красного, глаза блестят.

— Значит, твой отец часто не бывает дома? — спрашивает он с вызовом.

— Ну, с нами живут его девушки.

— Если твой отец подолгу не дома, это не нормально. Дети должны быть с родителями. С обоими родителям. Дети должны говорить с обоими родителями. Если этого нет…

— Слушайте, я достаточно взрослый, чтобы…

— Сомневаюсь.

— …время от времени, скажем, жить одному или… э-эм, с новой пассией отца. Или со старой. Не знаете, когда их уже считать старыми? Не в смысле возраста, а в смысле новизны?

Я осознаю, что опять держу ручку. Щ-щёлк?..

Леонидас хватает очередную диагностику, проглядывает верхние ответы и сердито бросает обратно в стопку.

Занавеска рябит, поскрипывает на сквозняке; с улицы тянет морозцем. На каждый мой щелчок у Леонидаса дёргается бровь.

— Артур! Да… — Он подбегает и выдёргивает у меня ручку. — Получишь после уроков. Хоть общёлкайся.

Ручка улетает в ящик стола, Леонидас возвращается за проверку.

— А чё будет, когда вы поговорите с отцом?

Тишина. По бородатому лицу проскальзывает солнечный зайчик и гаснет.

— Сами подумайте. — Я примирительно улыбаюсь и пальцами барабаню по парте. — Чё это изменит?

— Если это ничего не изменит, придётся рекомендовать для тебя специальные формы обучения.

Моя улыбка тяжелеет.

— Напоминаю ещё раз: в подсобке было двое.

— У Валентина терпимые оценки по всем предметам. Без непонятных «пятёрок» и незаслуженных открытых уроков.

Воздух бессильно выходит из моих лёгких.

— Типа, я виноват, что получал «пятёрки»?

— Это знаешь только ты. И Вероника Игоревна.

— Само собой! Слушайте, а реактивы всё-таки делали ноги или нет? Чисто для статистики.

— Милый друг!..

Я затыкаюсь и перевожу взгляд за окно: вот кладбищенский холм и оградка на его вершине. Вот «Четвёрка» на стекле. Я смотрю на неё так долго, что за синими волнами занавесок, за этой жутковатой цифрой, за обжигающе-синим небом проступает репортаж с видеокассеты: лесная дорога, милиция, знак опасного поворота.