Онлайн книга «Погоня за судьбой»
|
Софи сжимала зубы, пока не хрустнуло. Я почти слышала её беззвучные слова, которые она могла бы сказать на другом языке: «Я хочу перестать тебя бояться, но для этого должна сделать тебе больно…» И боль стала маяком — единственным честным чувством в этом море лжи, которыми были слова, прикосновения и даже мысли. Ведь боль никогда не притворяется. Она приходит лишь тогда, когда есть кому чувствовать, и пока она есть — я существую. Кем бы я ни была… Наконец она разжала зубы, и во рту забился пульс — в такт музыке. Я провела онемевшим языком по ране, слизывая кровь — и ответила тем же — так же резко впилась в её нижнюю губу. Я забыла обо всём — о том, как ей больно, о переключателе нейра, что был скрыт где-то неподалёку, даже о преследователях, притаившихся до поры… Теперь это был наш язык, наш словарный запас. Не «прости» и не «люблю». А «ты здесь», «я здесь», «мы в аду, но вместе». «Я укушу тебя, чтобы ты не смогла сказать, что боишься меня». «Я выпью твою кровь, чтобы она стала моей, и мой страх стал твоим страхом — и тогда нам не надо будет придумывать ему имя». Рукой, что утопала в тепле, я вдавила её в стену, в шуршащий, облезлый бетон, с садистской улыбкой палача, что обожал свою работу. С застывшей улыбкой, которой я более не владела. Улыбкой, которая пришла из того места, где я оставила душу — и теперь именно она управляла мной… … Just let it rain, I'd rather stay away (… Пусть хлещет дождь, я лучше буду в стороне) from the laughs of the common and the company of crows. (от смеха серой толпы и стаи воронья.) Memories, they fade, but I'm far too awake. (Воспоминания исчезают, но я — слишком наяву.) Welcome to my charade! (Добро пожаловать на мой маскарад!) I am afraid I'll lose it all. Somebody, save me… (Боюсь, что потеряю всё. Кто-нибудь, спаси меня…) I've been trying so hard, but I can't see that far, (Я так старалась, но не могу заглянуть так далеко,) So save me, save me! (Так спаси, спаси же меня!) Возле остатков костра послышалось шарканье, и мужской голос, хриплый от хмеля, пробормотал: — Музыка орёт, да ещё и эти… В полутьме кто-то пьяно хохотнул. Они не осуждали — они просто констатировали факт. Нас видели, нас слышали, и мы для них были не более чем досадным ночным шумом, вроде лая собаки или далёких басов из сабвуфера. Это унижение было полнее любой пощёчины, но нам было всё равно. Наоборот. Мы жаждали этого унижения, чтобы стать фоном, шумом, явлением природы — и перестать быть людьми, которые могут бояться и которых можно найти. Это было бегством — в телесность, столь же примитивную и отчаянную, как наша ситуация… Затихающую музыку, рёв заведённого мотора и визг горящих покрышек мы уже не слышали. Мы вновь менялись долгими, мучительными укусами, а потом смешивали кровь со слюной в отчаянных поцелуях. Мы делали это снова и снова, не шевелясь, разделяя тепло и замерев от страха. Страха, на который никто не придёт. Даже чудовище в солнечных очках. Потому что даже оно не смогло бы придумать пытку изощрённее этой — заставить двух людей, которые могли бы быть спасением друг для друга, превратить это спасение в истязание. И цепляться за него, как за единственную правду… Позже Софи зарылась лицом мне в шею, и её плечи дрожали. Рыдания вырывались наружу с таким звуком, будто её рвало изнутри не едой, а ужасом. Это были не слёзы. Это была экструзия души — выдавленной наружу под натиском невыносимой правды. Я прижимала её крепче, и в этот момент её руки обвили меня с новой силой — не в порыве страсти, а в судорожной попытке удержаться хоть за что-то в бесконечном падении. И хваталась она не за меня, а за ту часть себя, которую уже отдала мне в залог и более не могла забрать обратно… |