Книга Погоня за судьбой, страница 558 – Ди

Неформальная обстановка и вино открывали неожиданный ораторский талант Гагика и его природную мудрость. Или начитанность? Мне казалось, что где-то я это уже слышала… Точно, Омар Хайям, создатель календаря — вот чью мудрость Гагик разливал по вечерней поляне. Не задавай вопрос, и не получишь ответа, ибо ответ тебе не нужен… Нет-нет, не нужен — уж поверь, мирозданию виднее.

— Ты упомянул Бога, — сказала я, и голос мой прозвучал тише, чем хотелось. — Когда-то, на Кенгено, когда мама вела меня за руку в храм на Пасху, я верила. Что есть кто-то, кто всё видит и всё устроит к лучшему. А потом… Потом ты видишь, как чёрная сфера пожирает мир, как друг… превращается… — Я осеклась. — В общем, ты задаёшься вопросом: это вот такой присмотр? Или, может, нас просто никто не слышит, и там, наверху банально никого нет? А то, что мы слышим в ответ — это просто эхо нашего собственного отчаяния…

— Не гневи богов, Лиза, — пробормотала Софи. — Мы столько раз были на границе жизни и смерти… Если бы не чьё-то вмешательство сверху…

— Не гневить богов? — Я усмехнулась. — Да во Вселенной столько места, что мы с ними разойдёмся, даже не заметив друг друга.

— Жизнь — это короткая прогулка перед вечным сном, — произнёс Гагик, глядя в огонь. — Время не лечит. Кто сказал, что время лечит — тот не видел большого горя. Боль не стихает, память остаётся с нами навсегда. Раны в сердце не заживают — оно просто привыкает жить с болью.

— Привыкает? Пожалуй, что и так, — согласилась я. — Боль притупляется, а сердце теряет чувствительность, постепенно превращаясь в камень. Высыхает. Но стоит только выудить из памяти дорогие, бесценные мгновения…

Я снова осеклась. Гагик наполнил бокалы, устремил взор куда-то вдаль и заговорил:

— Спросил у чаши я, прильнув устами к ней — куда ведёт чреда моих ночей и дней? Не размыкая уст своих, ответила мне чаша — ты в этот мир ни разу больше не вернёшься. Так что выпей. Когда плачут весной облака — не грусти, попроси себе чашу вина принести. Зелёная травка, что радует взоры, скоро с нашего праха будет расти. Проходит день, проходит час — мы понимаем: всё не вечно. Жизнь бессердечно учит нас, что это время быстротечно. Тому, что надо всё ценить — всё то, что нам даётся. Ведь жизнь — как тоненькая нить. Порой она внезапно рвётся…

«Нет», — подумала я. — «Больше так не могу». Залпом осушив стакан, я отставила его в сторону и поднялась.

— Простите, мне надо побыть в одиночестве…

— Куда ты, Лиз? — Софи, задумчиво молчавшая всё это время, встрепенулась.

— Не держи её, София-джан, иногда уединение — это важно. Друзья должны это понимать… Иди, Лиза, а когда захочешь — возвращайся к нам.

Я сделала несколько шагов от костра — туда, откуда слышался робкий шелест воды, а друзья, костёр и серая развалюха остались позади. Их голоса сразу стали призрачными, будто доносились из другого мира — где я могла быть только гостьей.

Глаза привыкли к темноте, и я узрела величественную реку — чёрную, маслянистую ленту, без остатка глотающую отблески далёких огней. Она неспешно несла свои воды в никуда. Мир не торопился — он просто был. Как запах шашлыка, как… пустота за иллюминатором. Он знал, что всё идёт так, как должно.

Откуда-то с противоположного берега донёсся протяжный крик птицы. И ещё раз — будто птица раз за разом безответно звала кого-то. Недалеко от берега плеснула рыба. Присев на траву, я уставилась вдаль — туда, где за рекой над неровной полоской деревьев мерцало зарево цивилизации. Где-то там, освещённый фонарями, жил город, полный людей, жизнь которых была сложна и проста одновременно. Не спрашивать, не искать и довольствоваться тем, что есть — слишком мало для меня, но в то же время бесконечно, недостижимо много.