Книга Погоня за судьбой, страница 1060 – Ди

В тишине, нарушаемой лишь гудением приборной панели, Вера произнесла:

— Всю дорогу, что я тебя знала, тебе было плевать на будущее. А теперь ты под ним похоронена.

— Что ж… я принимаю это. — Я почувствовала на губах привкус горькой улыбки. — В конце концов, это будущее — моё. Не чьё-то ещё. Единственная вещь, которую, возможно, они ещё не занесли в свои графики.

Я спустилась к выходу, взяла сумку с артефактом и вышла. Несколько шагов — и я у своей каюты. Дверь с шипением отъехала, открыв не дом, а свидетельство того, что когда-то у меня была жизнь.

По диагональному полу расползлась смятая постель, а больше в комнате не было ничего. Распахнутые дверцы гардероба, зияющая пустота потайной ниши… Всё вычистили. До стерильной пустоты, до состояния лабораторной клетки после дезинфекции. Даже экран терминала сорвали, оставив лишь чёрный разъём в стене — словно вырвали глаз, чтобы он больше не видел. Или… подготовили чистый лист для следующих записей об эксперименте.

Я заперлась, сползла в угол между койкой и стеной и притянула сумку к себе, как единственный спасательный круг на тонущем корабле. Всё моё имущество было здесь, пополнившись простынёй — всем, что у меня осталось из прошлой жизни. Единственной вещью без инвентарного номера. Тело наливалось свинцовой усталостью, и уснуть сейчас было бы так же просто, как перестать дышать.

Но сначала — разобраться. Прежде чем сдаться.

Я вынула из-за пазухи матерчатый свёрток — тот самый, что передала мне София на Ковчеге. Внутри — вчетверо сложенная фотокарточка и белый музыкальный плеер, который моя подруга когда-то не выпускала из рук. Последняя весточка из другого мира.

Я развернула снимок. Память, будто разбуженная этим жестом, начала достраивать события вокруг застывших улыбок. Дядя Алехандро, готовый вот-вот вновь взять мотыгу. Беззаботный Марк, рвущийся на свидание… Нельзя было сказать, что всё началось тогда, ведь у девчонки на фотографии уже были протезы…

Затем я достала из куртки список посланий внеземным цивилизациям. Убористым, аккуратным стариковским почерком в нём значились два десятка дат буквами, выведенными с таким каллиграфическим совершенством, что эту сводку дат, шифров и цифр смог бы прочесть любой. А сам листочек был старый, хрупкий — будто его долго и бережно носили, закладывая между твёрдых поверхностей.

Мой долг перед человечеством. Тоже последний.

Сейчас, запертая в четырёх стенах, я вдруг осознала: я целую вечность не видела людей. По крайней мере, сейчас здесь, на бумаге были их отголоски — в виде фотографии и следа от руки, вооружённой карандашом. Но пока эти люди были рядом, я забывала, что в человеке нужно видеть прежде всего человека.

А теперь людей не осталось — остались лишь говорящие механизмы в рубке. Но, что важнее — ни одному из них я больше не могла доверять. Ни дяде Ване с его тройным дном. Ни тому, что осталось от Веры. Я лишь знала, кто я, и теперь вопрос был в другом — что делать. Здесь. Вдали от всего, что когда-либо имело значение.

Я медленно расстегнула молнию сумки. Пластины были на месте — и едва мой взгляд упал на них, по тусклому металлу поползла причудливая вязь, словно чернильные пятна, собирающиеся и тающие в воде.

«Исследуй артефакт», — говорили они.

И чем? Вряд ли в кормовом складе завалялись спектрографы и прочие микроскопы. Насколько я помнила, там не было даже банальных весов…