Книга Моряк, страница 132 – Ларс Кеплер

— Что? — спрашивает он, глядя напряжёнными, почти лихорадочными глазами.

— Не знаю. Наверное, доверие… Мне трудно доверять людям, открываться… Кажется, я приговорена к одиночеству.

Она смотрит на его сильные руки на столе: короткие ногти, вытатуированное солнце, мышцы плеч, натягивающие ткань свитера.

— Ты сомневаешься, что успех стоил жертвы, — говорит он.

— Я не жалею… Или жалею, довольно часто… хотя знаю, что возвращаться некуда.

— Грехопадение, — кивает он.

— Наверное.

— И что ты делаешь со свободой?

— Немного, — слишком быстро отвечает она.

— Можно вывести девушку из секты, но секту из девушки — нет.

— Было бы ужасно, если бы это оказалось правдой, но… хватит обо мне, — говорит она и прочищает горло.

— Ты одеваешься как современная стокгольмская девушка, но длина юбки говорит о другом… Непрозрачная блузка застёгнута вот досюда, — он указывает на ямку у основания шеи. — На ногах ботинки, но каблуки низкие.

— Не замечала.

— Единственное отклонение от схемы — ты стала блондинкой.

— Хорошо, — слегка нетерпеливо отвечает она.

— Я знаю, что на тебе никогда не бывает того, что называют сексуальным бельём, что ты спишь в простой ночной рубашке, похожей на те, что носила в секте.

— По-моему, ты заходишь слишком далеко.

— Слишком далеко для чего?

— Ты говоришь о моём белье, пытаешься сказать, что я скована, но я так не думаю. Во всяком случае, не больше других.

— Но ты свободна?

— Свободна? Делать что? Убивать?

— Браво… Если Бог мёртв, моральных ограничений не существует, — говорит он.

— Разве Ницше не идеальный переход к разговору о тебе?

— Красиво парировала, — улыбается он.

Гибсон наклоняется вперёд, его глаза внезапно мягкие, как синий бархат. Бьянка думает о насилии. Одной женщине разбили лицо камнем, другую утопили в унитазе. Четверых с какой-то одержимой ненавистью туго обмотали колючей проволокой. Белые тела были покрыты синяками.

— Ты осуждён за шесть убийств, — говорит она, стараясь выдержать его взгляд.

— Да.

— Что чувствуешь сейчас? Прошло две недели пожизненного срока.

— У меня уже есть смертный приговор, — говорит он.

— Ты про опухоль?

— Да.

— Но раз ты не можешь даже надеяться выйти при жизни, я хочу понять, что это за чувство.

— Если я виновен, всё справедливо. Я должен был оказаться здесь гораздо раньше.

— Если виновен? Я знаю, что у тебя проблемы с памятью, но ты всё-таки признался в шести убийствах.

— Да, — вздыхает он.

— Ты рассказывал детали, которых не знал никто другой.

— Правда? — спрашивает он.

— Да… Я ведь присутствовала всё время.

— Ты читала протоколы допросов целиком?

— До суда эти материалы не были общедоступными, но я запросила их, — объясняет она.

— Обычно ты хорошо готовишься, — говорит он, хмурясь.

Бьянка останавливает себя, начав грызть ноготь большого пальца.

— Расскажи мне о Лине-Марии.

— О ком?

— Лина-Мария Юханссон… ты оставил её в Тантолунден.

— Я этого не помню, но… понял, что ударил её поленом по голове так, что кровь долетела до потолка, — говорит он и снова кладёт руку на край стекла.

— Что ты чувствуешь, когда произносишь это? — спрашивает Бьянка, стараясь дышать ровно.

— Что я чудовище… Но у меня нет этих воспоминаний.

— Почему ты обматывал жертв колючей проволокой? — спрашивает она, надеясь, что голос не выдаёт дрожь.